Юрин Михаил Михайлович

Юрин Михаил Михайлович

Легендарный орденоносный военный летчик, ветеран Великой Отечественной и Корейской войн, прошедший огонь, воду и медные трубы, друг Ким Ир Сена и Анджелы Дэвис, а ныне — в свои 89 лет! — ресторатор, директор «Славянского бара» в древнем русском городе Суздале. И это все о Юрине Михаиле Михайловиче!

Он ездит по городу на своем автомобиле, на соседнем сиденье его любимая собака. Он красив, статен и настоящий полковник! В городе его любя называют «Суздальский сокол» и давно дали доброе прозвище Мих Мих.

- Большим минусом русских людей, — говорит Михаил Михайлович, — является сильнейшая честность. Большинство попадает впросак, когда все отдают и верят на слово. Нельзя верить на слово, надо проверять. «Доверяй, но проверяй!»

Михаил Михайлович Юрин – ветеран Великой Отечественной войны, полковник в отставке, житель города Суздаля. Родился 5 января 1926 года в деревне Бабинки Рогнединского района Брянской области. Служил в рядах Советской Армии с 22 июня 1941 года по март 1964 года в должностях: пилот, летчик, заместитель командира и командир эскадрильи. Великую Отечественную войну закончил в Австрии в составе 69-го гвардейского истребительного авиаполка.

Награжден орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны, медалью «За боевые заслуги», медалью «За выслугу лет» I, II и III степени, юбилейными наградами. Удостоен почетных званий «Заслуженный летчик СССР» и «Герой Кореи».

- Когда началась война, мне было 16 лет. В первый же день войны я уже был мобилизован в действующую армию. Как это все получилось так быстро? Да очень просто: я же был курсантом аэроклуба. Жил я тогда в городе Рославле Смоленской области. В 1941 году 22 июня в 12 часов в городе Смоленске мы сдавали зачеты в аэроклубе. Зачеты сдали, все прекрасно. В 3 часа узнали в городе, что началась война. Сразу весь наш курс, вместе с нашими самолетами, на которых мы учились, нас организовали и приняли в Советскую Армию. Летную подготовку посчитали достаточной. Ну, мы довольные: летчики – это же вообще красота! Присвоили звание младший сержант. Два треугольника. Ну, форма, вы знаете, что у нас была очень красивая, у летчиков. Из нас собрали 121-й авиационный санитарный полк. Обмундирование одели, зарплату выдали. Деньги по тем временам огромные – 900 рублей. Как сейчас помню, купил на них мороженого–пломбир, белых саек и лимонада… и первый раз за долгое время досыта наелся… ну чего вы хотите, я ведь мальчишкой был тогда…
В нашей большой семье было шестеро детей. Жили тяжело, делили одну отцовскую зарплату. Старшие сестра и брат учились в Москве, за их учебу надо было платить. Отец работал конюхом, мать и две бабки пряли и занимались другим женским рукоделием, а мы, дети, помогали по хозяйству.

Я рос крепким, сильным мальчишкой, работы не боялся и к тяжелому труду был приучен с малолетства. С семи лет пилил с отцом дрова на продажу. За один кубометр напиленных и наколотых дров нам платили 3 рубля. На эти деньги можно было купить 3 кг хлеба – хватало всей семье на день. Со второго класса занимался в авиамодельном кружке, потом был планерный клуб, затем я работал и занимался в Смоленском аэроклубе. И тут – война…

Буквально за два дня самолеты наши переделали. На плоскости поставили гондолы для того, чтобы можно было вывозить больше раненых. 

Фронт когда приблизился на 25-30 километров, линия фронта, там был аэродром, а какой аэродром для У-2, там 60 км посадочная скорость. Поэтому любая площадка около санбатов. Санитарный батальон, который первым обработку проводил раненых, и потом тяжело раненых готовили нам, и мы летели в госпитали. Госпитали были развернуты далеко в центральной части. И приходилось летать нам. Привозили туда, и там, значит, им уже операции делали и все. Вот такая работа. И так до 1942 года. 

- Больше всего мне запомнился 1942 год. На Западном фронте между Брянском и Вязьмой попали в окружение советские войска, там же базировался крупный партизанский отряд. Им в поддержку был направлен кавалерийский полк. Кругом были непроходимые леса. Даже сильные отряды противника не рисковали забираться в такую глухомань. Большинство близлежащих деревень было сожжено гитлеровцами. Население или ушло в партизанские отряды, или скрывалось от карателей в лесу. Для оказания помощи к ним был направлен корпус Белова, конный корпус Белова. И вот мы тремя экипажами поддерживали с воздуха.

Лесные тропы были перекрыты сторожевыми заставами. На подступах к лесу были сделаны завалы, заложены мины. Во все стороны высылались конные разъезды, пешие разведывательные группы. Вскоре самолеты установили связь с конницей, привезли приказ Военного Совета фронта: подчинить себе местные партизанские отряды и совместно с ними громить вражеские тылы.

По ночам наши самолеты У-2 на бреющем полете буквально прокрадывались в расположение партизан. 

- Сначала первую рекогносцировку, без посадки еще. Мы прилетаем, там в лесу зажигают костры и мы, значит, рекогносцировку. Первый раз мы сбрасывали там автоматы, когда у нас они только появились, ППШ, патроны и соль. Условия жизни и быта партизан в тылу врага были крайне тяжелыми. Люди питались в основном кониной, с самолетов сбрасывали концентраты и сухари, но особенно остро ощущалась нехватка соли. Потому что лошади были, мясо было, а соли не было. Очень мало было медикаментов и перевязочных материалов, нечем было лечить больных и раненых.

Потом, значит, когда они расширили фронт, можно было уже производить посадку, площадочку такую более-менее сделали. Ориентируясь на разложенные костры, мы доставляли продовольствие, боеприпасы, медикаменты, почту. В ту же ночь летели назад — обратными рейсами вывозили тяжелораненых и больных. Ну что греха таить, конечно, из раненых таких более солидных людей, вот так вот. И мы отвозили их уже не в медсанбаты, а в госпиталя. Вот эта наша работа продолжалась до 43-го года.

Жизнь шла по строгому воинскому распорядку. Проводились поверки, осмотры оружия и обмундирования, занятия с солдатами и офицерами. Радиостанция, доставленная на самолете, позволила наладить регулярный прием сообщений Совинформбюро. Издавался даже «Боевой листок». Солдаты интересовались событиями под Сталинградом, ходом нашего наступления на юге.

Нас, летчиков, партизаны и кавалеристы очень уважали. В нашем звене было три самолета, летали исключительно по ночам, чтобы не попасть в поле зрения вражеской авиации. В каждом самолете был один пилот, а оружия не было.

Мы летали только ночью, скрытно – при вражеском нападении отстреливаться было нечем. Свои самолеты мы любили и берегли. Это только кажется, что самолет У-2 маленький да легкий. В шутку его прозвали «кукурузником», потому что до войны эти самолеты использовались в сельхозавиации. Действительно, он был легкий: металлических деталей мало, каркас деревянный, обтянутый перкалем – специальной прочной тканью. Но это была настоящая боевая машина: этот маленький самолетик мог возить до 250 кг бомб. 
Но самолеты эти были практически беззащитными. Поэтому наши летчики приняли решение: убрать из экипажа стрелка-радиста, чтобы освободить место в кабине для перевозки еще одного раненого. Двое других раненых располагались в гондолах, устроенных прямо на крыльях самолета. За один рейс каждый самолет мог увезти трех раненых.

Больше всего мне запомнились их страдания, прямо сердце кровью обливалось… Ну, это понятно, я же был фактически мальчишкой — было мне всего 17 лет. Много нам пришлось еще транспортировать раненых, когда из санбатов мы на самолетах перевозили их в прифронтовые госпитали. Но всегда было морально тяжело и очень больно: к крови и мучениям раненых бойцов привыкнуть было очень трудно.

65 лет прошло, как окончилась война, а смерть и страдания людей никогда не изгладятся из моей памяти…
— Меня ранило, — рассказывает Михаил Михайлович, показывая на свой правый висок, — вот здесь чужая подсадка, вот здесь и здесь по 5 см, — показывает он лоб. – И я долетел! Выключил зажигание и потерял сознание. Меня тут же в госпиталь. В это время у Кожедуба друг там был, герой Советского Союза, Юра, когда он катапультировался, разбил плечевую кость, и ему прислали костоправа. И, вот, он два с половиной часа его и три часа меня. Это сейчас вы видите мое лицо, все прекрасно. А тогда, когда я с профессором подошел к зеркалу, я сказал: «Все, прощайте, женщины!»

Из 36 экипажей мы потеряли 17. Потому что, если тебя обнаружили, ты уже не можешь ничего сделать. И уйти не можешь, мощности самолёту не хватает.

- А были потери из-за ошибок в пилотировании, из-за потери ориентировки?
— Ты не поверишь! Ни одной!

С 1944 г. Михаил стал летать на Аэрокобре. Сбил самолёт Дорнье 217.

- А техники были какие! Такая сознательность. Я вечером сел: 7 дырок, прошили меня. А утром – как будто не было ничего. Всю ночь делали, латали.

С июня 1952 по сентябрь 1953 г. в составе 726 ИАП М.М. Юрин воевал в Корее. Полк базировался в северо-восточном китайском городе Аньдун.

Войну в Корее Михаил Михайлович вспоминает с некоторой горечью:
— Нас ведь не было там, в Корее. Мы все давали подписку о неразглашении. Когда американцы в ООН стали возмущаться тем, что наши лётчики, якобы, воюют в Корее, Молотов сказал: «А где доказательства? Когда вы приведёте сюда нашего живого пленного лётчика, тогда и разговор будет. А так – это одни слова.»
В Корее наш МиГ-15 воевал, в основном, против американского «Сейбра».

Нам было лучше, у нас двигатель был прекраснейший и мы на вертикали лупили. Я вам скажу общее количество самолетов: нас сбили 380 самолетов, а у американцев 1250. У нас осталось уже немного самолетов, по 20 самолетов примерно, но мы все равно выдержали, мы 69 самолётов сбили в один день.

Это, конечно, была такая очень тяжелая война.

Знаете, что американцы сказали, у нас, говорят, пуль не хватит чтобы уничтожить китайцев и русских летчиков, – смеется Михаил Михайлович.
У нас были три пушки на самолете: 37 мм, 23 мм, а в ней был 12/7 – пулемет крупнокалиберный. Для нас это было хорошее спасение. 

Майор М.М. Юрин в воздушных боях сбил два «Сейбра». Он – один из немногих наших лётчиков, получивших награду «Герой Кореи». Рассказывает, как трудно было зафиксировать факт уничтожения противника.
— Нужно было получить три (!) подтверждения: фотофиксация с воздуха (а в бою, против солнца снять вообще нереально), подтверждения наблюдателей с земли, а также высылались специальные группы поисковиков, которые должны были найти обломки сбитого самолёта на земле. 

- Ко мне сюда в перестроечное время американцы приезжали. Расспрашивали про Корею. У них статистика не сходится: по их данным F-86 сбито было в два раза больше, чем записано на наших лётчиков официальных побед.

Личный состав корпуса испытывал огромное напряжение физических и моральных сил, часто рисковал жизнью. Всего по нашим данным, советские летчики произвели свыше 63 тыс. боевых вылетов, участвовали в 1790 воздушных боях, в ходе которых сбили 1097 самолетов. От огня зенитной артиллерии противник потерял еще 212 самолетов.

В этой войне при ведении боевых действий погибло и умерло от ран более трехсот советских военнослужащих, в том числе более 160 офицеров. Более 40 процентов потерь пришлось на летный состав 64-го истребительного авиационного корпуса.

Большая доля понесенных нами потерь — на посадке. Аэродромы первой линии (Аньдун, Дапу, Мяогоу) располагались близко к морю, а со стороны моря МиГ-15 заходить запрещалось. Вот там и сосредоточивались «Сейбры» со специальным заданием: атаковать МиГи над аэродромом. На посадочной прямой самолет находился с выпущенными шасси и закрылками, то есть не был готов отразить атаку или уклониться от нее. Качество техники и уровень подготовки летчика теряли в этой вынужденной ситуации свою роль.

- Ведь этого же не знает почти никто. Там наше кладбище, лётчики наши. И белые памятники стоят. А хоронили так: почти ведь ни от кого ничего не оставалось. Кладут песок по весу, сверху – фуражку. Да. Вот так было.
А еще Михаил Михайлович отлично видит современность, много работает с людьми, имеет много учеников, служит примером для многих, вдохновляет собой других. Он энергичен всегда, он честен. О людях он так говорит и это его характеризует в полной мере: — Человек должны быть честным, добросовестным, крепким. Не прощать равнодушия, алчности. 

Очень трепетно он говорил о жене, Виктории, о том, как сильно ему ее не хватает, о том, как он бесконечно благодарен ей за почти 60 лет совместной жизни, за прекрасных детей и за отданное ему время. Говорил, что у него есть все, что ему нужно, лишь ее рядом нет. И от этого очень и очень грустно.

* В подготовке использованы материалы и кадры фильма Сергея Миляева «Суздальский сокол» с личного разрешения автора.

Вернуться к разделу