Васильев Юрий Николаевич

Васильев Юрий Николаевич

- Я жил в теперешней Новгородской области пос. Крестцы – это был районный центр. У нас в поселке был аэродром, на котором обучали летчиков. Аэродромы тогда были не асфальтированные, а земляные: ровная такая площадка, и на ней базировались бомбардировщики, которые участвовали в войне с Финляндией. И эти бомбардировщики летали бомбить так называемую линию «Маннергейма». Война с Финляндией закончилась, самолеты так и остались стоять на аэродроме, а летчики жили в частных домах.
22 июня 1941 года был выходной день. Школу я только окончил, 7 классов. У нас в поселке была танцевальная площадка: играет духовой оркестр, ученики летчиков, летчики, молодежь собирается на танцы. И вдруг, объявляют по радио, там были огромные громкоговорители, выступление Молотова, что началась война. Летчики сразу побежали на аэродром, тут недалеко, как раз на окраине поселка, а мы понять не можем, что случилось? Почему война? 
А 23 июня рано утром налетели немецкие самолеты и разбомбили весь аэродром. Все самолеты, которые стояли там, были уничтожены. Разбомбили бомбовые склады, склады боеприпасов, и ту часть поселка, которая была рядом с аэродромом. Дома все были уничтожены, сколько там погибло жителей, военных, летчиков? Я даже и не знаю. Все горело… После этого налета, наверное, еще дня три рвались бомбы. Вот, так началась война. 
Вроде немцы-то были далеко, в районе Польши. Заранее уже знали, где какие самолеты, аэродромы. И вот они сделали налет. Первое знакомство. 
И сразу немцы подошли как-то быстро. В августе месяце они уже захватили Новгород, Старую Руссу, и образовались два фронта: Северо-Западный фронт – это Старая Русса и Волховский фронт – Великий Новгород. А Крестцы наши – это аэродром и железнодорожная станция — тупик, то есть хорошая база для снабжения двух фронтов. К нам на аэродром прилетели истребители, стали приходить эшелоны с войсками, боеприпасы, раз фронт быстро подошел. И наш поселок был привлекателен для немцев. Воздушные бои шли над поселком часто. Как только ясная погода — немцы сразу летаю, ждут, когда наши самолеты будут подниматься или садиться на аэродром. Ну, а мы, мальчишки, задрав голову, наблюдали. 
Через наш поселок проходило шоссе Москва — Ленинград. По нему шли отступающие войска. Я не знаю почему, помню даже из Прибалтики, в их форме военные были. Это тоже было привлекательно немцам, потому что по этому шоссе шли и танки, и автомобили, и войска. На станцию приходили эшелоны с войсками, боеприпасами, продовольствием. Как только приходит эшелон, так немцы летят бомбить.
Мы, ребятишки, были привлечены к работе на оборону Родины, т.е. приходит эшелон с боеприпасами — все, нас уже оббегают, что идти разгружать надо бомбы, снаряды, патроны. Приходит продовольствие — опять мы идем. Дорогу разбили где-то, мы с лопатами идем. Шоссе там разбомбят, а надо же воронки зарывать, техники никакой нет, вот, мы, ребятишки, женщины, идем с лопатами и засыпаем воронки. Даже приходилось хоронить убитых. Когда немцы бомбят, они ведь не смотрят, где мирные дома, да не точно попадают. 
В августе месяце был очень большой налет на наш поселок, и всему населению пришлось уйти. Разбомбили много домов, было много убитых. У нас уже был партизанский отряд создан. В него входили все партийные работники, военкомата, других служб. Один из наших родственников тоже был в партизанском отряде. Партизаны уходили через линию фронта куда-то в Псковскую область, там был партизанский край. И у нас в поселке мужчин почти не осталось. Фронт до нас не дошел 40 километров. А канонада на фронте была постоянная: пушки стреляют, минометы, «Катюши», и прочее. Все это слышно. Стекла у нас в домах были заклеены бумажными полосками, чтобы не выбило их от взрывных волн. И мы выехали. Нас было трое детей и мать. Отец ушел на фронт, и в сентябре месяце он был тяжело ранен под Ленинградом, получил тяжелое ранение в ногу и лежал в госпитале. А в сентябре Ленинград блокировали. Мы никаких вестей от отца получить не могли, писем он нам не писал. Мы считали, что погиб. 
Мы немного пожили в деревне недалеко от районного центра, но начались холода, и мы вернулись обратно домой. И многие жители, кто не мог уехать далеко, вернулись домой. И мы с ребятами продолжали ходить разгружать боеприпасы и грузили машины на передовую. За это нам давали по 400 г. хлеба. Так давали 150 г., кто жил в прифронтовой полосе, а нам 400 г., потому что мы работали. 
Приехали мы в деревню, а там половина домов разрушена. У нашего дома половина крыши провалена, стены изрешечены осколками, ни одного стекла. Мне в 14 лет пришлось все досками заколачивать, тряпьём, одеялами. Хорошо, была печка целая. В таких условиях мы и жили. В огороде была выкопана яма, сверху положены бревна, все засыпано землей, потому что каждую ночь летали немецкие самолеты и бомбили. Железнодорожная станция же была рядом. Паровозы топили дровами. И когда эшелон шел — из трубы вылетали искры.
Увидим, что немцы летят — разбегаемся. Там уже окопы выкопаны, часовые стоят, которые склады охраняли. Мы с ними вместе прятались. Слава Богу, что снаряды ни разу не взрывались. Были такие случаи, что приходит эшелон с продовольствием. Стоит цистерна подсолнечного масла. Рядом упала бомба, и эта цистерна была изрешечена, и масло все вылилось, залило канавы и все прочее.
В нашем поселке еще были госпиталя. С передовой привозили раненых, здесь их обрабатывали, перевязывали, если надо отпиливали руку или ногу, в эшелон грузили и увозили в тыл на лечение. И у нас было кладбище умерших от ран в госпиталях. Все школы, административные здания, бараки были заняты госпиталями. 
Иду я однажды со станции на обед, смотрю, идет военный на костылях. Тогда носили шлём с шишкой и со звездой на лбу, на нем шинель, погон еще не было, петличка, на ногах сшитые из мягкого сукна бахилы, за плечом мешок, веревкой перетянутый. Он идет по улице, и я иду. Смотрю, отец! Вернулся! Он нам ничего не сказал, и мы об этом ничего не знали. Я снял с него этот мешок, а мешок такой тяжелый. Я ему говорю: «Что у тебя там?». Он мне: «Продукты получил». Его в сентябре ранило, ему 17 осколков тогда попало от разорвавшейся рядом мины. Он лежал в блокаду — изможденный, худой… Их вывозили через «дорогу жизни» по Ладожскому озеру. В Вологодской области был пункт приема, где ему дали продукты: сколько-то хлеба, маргарина, крупы. Я его сразу домой привел. Он мне говорит: «Снимай с меня все, потому что там миллионы вшей и гнид». Я с него всю одежду снял. Отец попросил стопить ему баньку и сказал, чтобы кашу ему давали целое блюдечко, чтобы ему не заболеть дистрофией. 
Мы его помыли, переодели. А все, что на нем было, я побрызгал «коктейлем Молотова», в печку, и все сгорело. 
Так мы прожили зиму с 1941 на 1942 год. А весной фронт стабилизировался, всю молодежь вызвали в военкомат и начали обучать военному делу. Меня готовили на истребителя танков. Всяко может быть: прорвут фронт немцы, и тогда всем придется туда идти, и ребятишкам.
Вот сейчас говорят о ГТО, а до войны мы, учащиеся 7 класса, сдавали нормы на значок «Будь готов к труду и обороне», «Будь готов к противохимической обороне». Все школьники обучались санитарной обороне, мы могли оказать первую помощь. Получали значки «Будь готов к санитарной обороне» и «Юный ворошиловский стрелок». Ходили стрелять из малокалиберной винтовки, и, если ты сдал норму, попал в какое-то количество бочков, ты получаешь значок «Юный ворошиловский стрелок». Мы были все, как орденоносцы! Это знаете, какая гордость была?! Да еще значки на цепочках. Очень красиво! А потом это все исчезло, а сейчас я слышу, что трудно идет это ГТО, только разговоры, а тогда-то все занимались этим. – когда Юрий Николаевич вспоминает себя мальчишкой, его лицо расплывается в улыбке. Он смотрит с высоты прожитых лет на того юного, неокрепшего, не подозревавшего о трудностях и горечи войны парнишку. Сколько в нем было недетской отваги и гордости за себя самого.
— Весной 1942 года всех ребят вызвали в военкомат. Было велено сделать две деревянные винтовки, две гранаты деревянные, причем, чтобы вес был равен весу ручной гранаты, чтобы у каждого был сшит мешок за плечи, а в нем пут земли или песка. Все ребята нашего поселка после работы на складах шли на военно-учебный пункт. Девочки, мальчишки, у всех деревянные винтовки, сбоку две гранаты висят, на деревяшке натянуты консервные банки, пут песка за плечами и вот изучали винтовку, гранаты, преодолевали водные препятствия прямо, в чем мы есть. Вот все нам приходилось делать. Я, как истребитель танков, изучал устройство противотанковой гранаты, бросал их. Ну, мне было 15 лет, разве далеко я брошу? Изучали, как бросаться под танки. Если безвыходное положение, то я должен с гранатами бросаться под танк и взорвать его. Даже этому обучали. Жертвовали собой.
В 1942 году в июле был приказ Сталина «Ни шагу назад!», ну, что говорить, войска наши отступали и на передовой были заградотряды, НКВД с пулеметами. Отступающих, которые не хотели останавливаться, расстреливали. А в прифронтовой полосе были созданы истребительные батальоны внутренних войск НКВД по борьбе со шпионами, диверсантами, дезертирами, распространителями слухов и прочей нечестью. И нас всех мальчишек в этот истребительный батальон, в казарму. Это мне было уже 15,5 лет. Выдали нам куртки «венгерки», остальное все свое. Выдали винтовки. И мы по команде ездили или пешком ходили и дезертиров ловили, — с улыбкой говорит Юрий Николаевич, — мальчишки!
А зимой на лыжах ездили. У-2 прилетит, посмотрит в лесах, где там следы-дорожки, сообщают нам, и мы идем. Награжденные даже ребята у нас были, те отстреливались. 
-Страшно было?
— Да мы уже привыкли. Тут воздушные бои, бомбежки все время день и ночь. Для нас было главное, что нас там немножко кормили. Четвертую норму давали. И мы называли этот паек «1 крупа — 40 вода». А нам же есть хочется, а это все время движение. Мы охраняли райком партии, райисполком, военкомат, тюрьму, НКВД. Патрулировали по улицам, чтобы окна были все закрыты, охраняли мост через реку. Войска идут, а мы охраняем — это наше дело. 
Наш поселок от авиации прикрывал зенитный дивизион. Я дежурил в райкоме, и где-то в двенадцать часов ночи прихожу с дежурства, пошел на кухню поужинать. А повариха у нас молодая, красивая была женщина. Сидит с офицером зенитчиком, и разговаривают они. Она мне подала какой-то супчик жиденький, он прошел и говорит: «Слушай, ты мне понравился. Мы на днях уезжаем на фронт, у нас народу не хватает. Пополнения не дают, в вашем поселке некого брать. Давай к нам на фронт?» 
А у меня дома отец, мачеха, сестры. Я говорю: «Надо подумать».
Он мне: «А что думать? Завтра иди в военкомат, возьми направление к нам в дивизион и на фронт. Хочешь на фронт?»
«Конечно!» – ответил я. Мы все были патриотами. Там же фронтовой паек кроме всего еще дают. Я так подумал, Господи, и здесь мы воюем мальчишки полуголодные, а это же на фронт с немцами.
Мне исполнилось уже 16 лет. Я родился 29 декабря 1926 года, а это было 24 января 1943. На следующий день пошел в военкомат, а там меня знают же, раз мы дежурим в военкомате, охраняем ночью, — и опять на лице Юрия Николаевича засияла улыбка. Говорю, что мне предложили ехать на фронт в зенитный дивизион.
Мне бумажку напечатали и отправили в штаб. Я пошел, меня врач осмотрел, за мной пришел сержант и приводил на батарею зенитную. Прихожу, меня командир батареи капитан Фомин встретил: «Как тебя зовут? Ты 16 кг поднять можешь?». — А я 16 кг даже не знал, сколько это? А это зенитный снаряд, где гильза и снаряд вместе. Подводит меня к пушке. Они подняли пушку вверх под углом, дают мне, а я пол снаряда воткнул, а дальше у меня сил не хватает. «Вот как, дорогой,- говорит капитан,- тебе надо отъедаться. Вон там, — говорит,- в лесу тяга, за тягой полевая кухня. Пойдешь помогать повару».
Иду по тропочке и думаю, что такое тяга? А это оказывается трактора, автомобили, которые тянут пушки, везут прицепы со снарядами, приборы управления. Смотрю, машины стоят в кустах закопанные, и дальше дымит кухонька. Прихожу, повар обрадовался! 
«Вот,- говорит,- открывай котел» – походная кухня на колесах, там два котла,- «Собирай снег, дрова подкладывай. Надо натопить для чая и для каши полный котел воды». — Ну, работа. Ведрами я таскал этот снег. Приезжает старшина батареи. А на фронте с 1 ноября до 1 мая выдавали фронтовые 100 г водки, потому что мы находились все время на улице. В снегу спишь или в окопе — никакого отопления нет. Утром просыпаешься в мандраже. Если привезли кухню, то кашки поешь, если нет, то сухарики, но тебе обязательно старшина батареи дает 100 г для согрева. И вот старшина получил продукты. На батарею 82 человека положено 8 литров 200 г водки. Все это слили в десятилитровую банку, и солдат, который спускался в землянку, поскользнулся, эта банка обо что-то стукнулась и разбилась. 8 литров водки потекли в землянку. А я только ведь пришел, и старшина не знает, что я там. Старшина кричит: «Кто там в землянке? Черпайте скорей» — А что черпать? Я понять не могу. Я нашел там котелки, черпаю жижу, она с землей смешалась, два котелка или три собрал я этой жижи. Смотрю, водка вроде бы. Эх, старшина этого солдата матом кроет. 
Через день меня вызывает комбат и говорит: «Твои родители знают, что ты ушел?». Я ему: «нет». «Иди,- говорит, — к старшине, пусть он тебе даст буханку хлеба, отнеси им и скажи, что ты едешь на передовую. Мы завтра уже уезжаем».
И вот, я пошел к своим. Отец мне ничего не сказал. Надо, так надо. Я им буханку дал, попрощался.
Через день поход. Пушки в боевое положение. Едем грузиться в тупик нашей железнодорожной станции. В дивизионе три батареи по четыре пушки в каждой. Только погрузили пушки – немцы налетели, и давай бомбить поселок. И как они не знали, что мы остались в тупике целыми? И к утру, когда отремонтировали железнодорожные пути, наш эшелон вытянулся к станции, я смотрю наша соседка девочка идет. Я ей говорю: «Гралия, как там что?». «Ваш дом,- отвечает девочка, бомбили, там тетя твоя была. Ногу оторвало ей. Двоюродный брат обеих ног лишился». — В нашем доме жил комендант станции, тоже ногу отрезало. Видимо, осколки как-то пошли низко.
Вот, представляете, я в теплушке, в шинели, в ватнике, в ватных брюках. У меня винтовка в руках, она мне говорит, и эшелон пошел…
Вы слышали такую станцию «Бологое»? Это между Москвой и Ленинградом. Эту станцию все время очень сильно бомбили. Мы на эту станцию приезжаем, и налет немцев. Как наш эшелон прошел? Я не знаю. Нас перевели на другую линию, идет эшелон по Калининской области. Ночь была и, видимо, немецкий самолет увидел искры, которые идут от паровоза, и давай бомбить. Хорошо, что бомбы упали в болото рядом, но взрывной волной у нас из теплушек выбило двери. Вот, пока ехали на фронт, боевое крещение у нас было.
Приехали мы на Северо-Западный фронт в Старую Руссу прикрывать передний край. Боевые порядки пехоты, артиллерии, танки — все это замаскировано, все это закопано в земле. И началась наша фронтовая жизнь…
Наш зенитный дивизион подчинялся командующему артиллерии фронта. Три месяца на фронте, потом месяц-полтора дают отдых, и мы едем в тыл прикрывать или станцию, или аэродром, где-то в прифронтовой полосе, чтобы немножко нам помыться, постираться, может заменить надо было людей на орудии. Бывало так, что пушка есть, а людей нет. 
Ну, что такое фронт? Все время беспрерывно пальба: пушки, минометы, подъезжают наши «Катюши» и стреляют по немцам. Покоя нет. Причем, что интересно, все веселятся вроде, когда на фронт едут: где-то гармошка, песни поют. Как только ближе к фронту подъезжаем, снаряд летит — щуууу… бах! Все, песни прекращаются. Начинается серьезная жизнь. Когда мы ехали эшелоном, мне командир батареи говорит: «Юра, я тебя определяю в радиоотделение. Будешь изучать «морзянку». У нас что-то не получается с радиосвязью». И вы представляете, я сам стал изучать «морзянку».

Мне дали радиостанцию, а она состоит из двух упаковок: приемопередатчик и упаковка питания. В ней аккумулятор щелочной и огромная сухая батарея. У меня, мальчишки 16 лет, — Юрий Николаевич смеясь, начинает активно все на себе показывать, и понимаешь, как нелепо смотрелись те молоденькие ребята на фоне взорванных военных пейзажей,- в руке винтовка со штыком противогаз, впереди на груди РБ приемопередатчик, сзади упаковка питания. И ножки у меня еще неокрепшие. – Улыбка на лице ветерана появляется и исчезает, когда совсем этого не ждешь. Видимо, такими же резкими вспышками в памяти Юрия Николаевича всплывают воспоминания. Все мы понимаем, что паренёк в 16 лет еще ребенок. И эти короткие моменты единственные приятные воспоминания, из украденной немцами юности. 

Зенитная батарея не на самом переднем крае стоит. Впереди пехота, снайперы. Артиллерия располагается дальше на два или три километра, танки вообще в лесу спрятаны. Как только занимаем огневую позицию, самое главное закопать пушки. Потом начинаем копать себе щели или яму под землянку. Как только мы отстреляем, немцы засекают пеленгатором и летят бомбить. Хорошо, если мимо бомба попадет, а бывало и прямым попаданием.
Поскольку я радист, то всегда был на наблюдательном пункте на передовой. И я ключом передаю сигнал на батарею. Сигнал «морзянки» пеленгатор не засекает. Мы должны первые услышать, как летят самолеты. Определяли по шуму мотора, какие самолеты. Батарея уже готова к бою. Зенитная пушка стреляет при помощи приборов, электроники. – Прошло 70 лет со дня Победы, а руки Юрия Николаевича до сих пор помнят, как обращаться с пушкой. — Это очень сложная техника, на конце снаряда шкала на какой дистанции должен разорваться снаряд. На пушке прибор стоит, и трубка считывает там: 105, 106, 107. А трубочные с ключами стоят, слушают его и устанавливают нужное значение. Потом заряжающий встает, заряжает, и стреляют. А самолет-то летит. Когда хорошо попадем и собьём, а иногда и вхолостую. Мне присвоили звание – радист третьего класса. А присвоил мне его командующий артиллерией 2-го прибалтийского фронта генерал-лейтенант Ничков, он же наградил медалью «За боевые заслуги». Лычку сразу дали – звание ефрейтор. 

Немцы поклялись Гитлеру не сдаваться. У них даже были повязки на рукавах. Они стояли насмерть. В конце войны мы уже прикрывали аэродромы 15-ой воздушной армии. Война для мен я закончилась 9 мая в Курляндии. 2 мая взяли Берлин, а мы еще добивали эту курляндскую группировку немцев. Если бы война продолжалась, они бы не сдавались. И 9 числа мы еще по ним стреляли. В три часа ночи мы узнали, что закончилась война, и что немцы, якобы, капитулировали. Весь фронт, конечно, салютовал! 
Вы знаете, фронтовая жизнь очень тяжелая. Представьте, выбросят вас куда-то за город. Вот у вас лопаты, ломы, кирки – это что, хорошо разве? У пехоты только лопатка была. А зимой, как долбить землю? Осколки разлетаются во все стороны от снарядов. Надо спасаться. Самое трудное было себя спасти. Надо грызть землю. Обуты и одеты мы неплохо были: шинели, шапки-ушанки, валенки, рукавицы с пальцем, чтобы стрелять можно было. С тыла нам присылали посылки. Очень плохо было с питанием. На фронте в основном каши, и то, старшина едет, где-то ищет воду. Зимой снег чистый топят. Где-то готовят, потом он привозит. Пока они ехали, мы сухари ели и снежок. Конечно, вшивые все поголовно были, потому что получили обмундирование в ноябре, а снимаешь только в мае. Никто не болел. Мы видно были настолько закаленные, что нас ни один черт не брал. Но чем мы болели? Куриной слепотой, из-за нехватки витаминов. Овощей никаких не было. Каши пшеничная, перловая, ячневая, заправленные комбижиром или маргарином. И представьте, у брюк за зиму коленки изотрутся, а ремонтировать нечем, с драными коленками и ходил. Кто все время на улице находится, в полушубке постоит у костра, потом смотрим, одна пола коротенькая, а другая длинная. Он погрел ее у костра, и та свернулась. Валенки, у кого носки сгоревшие, у кого пятки. 
Дисциплина на фронте строжайшая. Там гауптвахт не было. За малейшее проявление недисциплинированности – штрафная рота. Знаете, что это такое? И не дай Бог обмолвиться нехорошим словом о товарище Сталине, о командирах и прочее. Все сразу будет известно. Это очень нас сдерживало. Беспрекословное повиновение. Я никогда не слышал от командира приказа. Как бы там трудно не было, мы все любили нашу Родину.
Закончилась война. 9 мая немцы шли колоннами в тыл. Танки в одно место ставили, пушки в другое, стрелковое оружие в третье. И все пели «Катюшу». Вы представляете? Как будто бы их специально обучали этому. Вот это для меня было удивление.
Юрий Николаевич открывает свой фронтовой альбом, перелистывает несколько страниц и останавливается на одной фотографии:
— Мальчишки! И командир отделения старший сержант Прачук, вот наш командир. За всю войну не получил ни одной награды. Когда пакт Молотова и Риббентропа стал выполняться, Прибалтика отошла к нам, туда были введены наши войска, в том числе и наш дивизион. Когда началась война, дивизион отступал, и им стреляли в спину латыши. Они дошли до моего поселка, я пришёл в этот дивизион, и мы обратно вернулись в Латвию. Представляете, как получилось?! Ребята знали эти места.
Что еще нам там трудно было в Прибалтике? Вот на Украине бандеровцы были, а в Прибалтике Зеленые братья. И нам приходилось быть очень осторожными. Днем мы воевали с немцами, а ночью воевали с Зелеными братьями. И много людей погибло от этого. Они вырезали офицеров, летчиков. Причем днем они работали на своем участке, а ночью уходили в лес. 

Великая Отечественная война в жизни Юрия Николаевича была началом долгой военной жизни. Теперь он является участником войны с Японией. Проехали до Хинганских гор. Приехали и опять войска фронтом расположились. Это был уже забайкальский фронт. Командующий – маршал Советского Союза Малиновский. Стоим, ждем. Пушки привели в боевую готовность. И вдруг, из-за большого Хингана японский самолет вылетел, и раз… успел только в него пострелять наш пулемет «Максим», но он как-то успел на малой высоте улететь. А на следующий день 9 августа наши войска пошли в наступление, и мы преодолевали Большой Хинганский хребет. Преодолели его по железной дороге, и дошли мы до станции Ванемаяо (?). Война там быстро закончилась, и нам пришлось возвращаться обратно в Монголию. Выгоняли мы оттуда пленных, опять переходили Хенганские горы, и опять монгольские степи. Война с Японией быстро закончилась. Миллионная армия была пленена, и очень много Японцев было выведено на территорию Монголии. В конце 1946 наш дивизион расформировали, я попал в другой зенитный полк. Переехали мы на территорию Советского Союза в Улан – Удэ. Началась служба срочная. После войны еще 5 лет срочной службы. А сейчас ребята служат год, и то многие не хотят. Теже казармы, подъемы, отбои, строевая подготовка, изучение материальной части. Правда, я уже от ефрейтора дослужил до старшины.
Вновь открывается фронтовой альбом, под фотографией надпись «18. 08. 1945. Монголия. Перед наступлением». — Мне вручают комсомольский значок. Тогда ввели комсомольские значки ВЛКСМ, и помощник начальника политотдела 17-ой армии мне вручил значок, и меня сфотографировали.
В 1950 году некого было призывать после войны, молодежи не было. Вызывает нас четверых командир дивизии, а наш полк входил в состав 61-ой танковой Краснознаменной дивизии. Командир говорит: «Ребята, вам надо еще послужить. Мы вам присвоим звание младшего лейтенанта, пошлем учиться. Надо! Нет офицеров». 
— Ну, что делать? Как отказываться? Мне присвоили звание младшего лейтенанта. Мне нужно было ехать учиться на курсы зенитной артиллерии. Я иду в политотдел дивизии сниматься с партийного учета. А начальник политотдела дивизии говорит: «Юра, ты не поедешь на эти курсы. Ты поедешь на курсы замполитов рот и батарей в город Читу». — А я хочу быть офицером, зенитчиком. Мне сказали: «Так надо».
После окончания курсов Юрия Николаевича отправили в Иркутск. 
— Через некоторое время узнаю, что наша дивизия формируется на замену зенитной дивизии, которая находится в Северной Корее. Между Северной и Южной Кореей шла война. И там учувствовали наши летчики и зенитчики. Все это было секретно. Мы прикрывали аэродром Мяогоу. 
Потом меня назначили на должность секретаря комсомольского бюро 505-ого зенитного артиллерийского полка, и отправили в Китай, где я пробыл два года. Сбивали там американские самолеты. За нами даже охотились американцы, чтобы поймать одного русского, направить в ООН и показать, что там воюют русские.
Как какая-то приезжает делегация, мы все уходили в укрытия, а часовыми выставляли ребят с узкими глазами. Моя фамилия была Вашифу. Парторг окончил курсы переводчиков. Китайский он переводил. И он перевел мне по транскрипции. Никаких знаков различия не было, никто никому честь не отдает. Отличали нас от солдат только ботинками. У солдат – ботинки, у офицеров-полуботинки. Наши обучили китайских летчиков летать на самолетах, оставили им самолеты Миг-15, а мы обучили стрелять по самолетам. Наши пушки, радиолокаторы оставили китайцам. Через два года нам выезжать, а у нас сгнило обмундирование. Когда ехали туда через границу, нас переодели: козий полушубок, шапки-ушанки из собачьего меха. Стоял хохот, друг друга не узнавали. Мы же все офицеры подтянутые: ремешки, погоны, шинельки. А тут как одели… галифе, 40 пуговичек и ботинки. Был у нас капитан высокий, и на него не могли подобрать галифе, у него снизу ноги на сантиметров 30 были без штанов.
В конце 1954 наш полк прибывает в Свердловск. Наш полк стоял на территории Орджоникидзевского района перекресток улиц Бакинских Комиссаров и Космонавтов. А потом разъехались по точкам. Затем пошло сокращение армии. Мне предложили ехать в Челябинскую область в другую часть, но я попросил меня уволить. Сколько можно? Три войны! В октябре 1956 я из армии уволился и остался в Свердловске. Наша воинская часть сбила Пауэрса, я конечно горжусь этим. Полковник Шелудько, он нас фотографировал в Китае, он сбил Пауэрса его дивизион. Но я уже был на гражданке и работал на Уралмаш заводе, был парторгом модельного цеха. Окончил вечернюю школу, потом Финансово-экономический институт, 9 лет был заместителем председателя профкома. 
Вот такая, ребята, история. Я не знаю, что вам еще рассказать. 
Листал он бережно свой военный альбом. Он содержал его в полнейшем порядке, все было на своих местах и аккуратно подписано. Он прекрасно рассказывал, иллюстрируя все своими фотографиями. Какой же он молодой. А голос… мы, как малые дети, заслушивались.

Вернуться к разделу