Соколов Валентин Алексеевич

Соколов Валентин Алексеевич

Сложно сказать, как для меня война началась, — начал рассказ Валентин Алексеевич. — Нас в 40-ом году призвали в армию. Вышел указ о том, что закончившие 10 лет школы призываются в армию. Из нас готовили младших лейтенантов запаса. В декабре 40-го года нас призвали и направили в Литву, город Каунас, главный город в то время. А в 40-м только присоединили к СССР Литву, Латвию, Эстонию. И вот я попал в артиллерию 76 мм на конной тяге. Ну с лошадьми я имел дело в детстве, поэтому быстро освоился. Нас готовили на все специальности: ездовые, наводчики, связь, карты и т.д. У меня неплохо получалось, и я на хорошем счету был, и в то же время я занимался искусством: рисовал газеты, помогал надписи разные в красных уголках делать. 

Сперва мы выехали до летнего лагеря в 30 км от Каунаса. Потом, перед 19-м июня, по тревоге нас подняли и отправили на запад, сказали, что на тактические занятия. Я был в то время первый ездовой, «унос» называется, шестерка лошадей, значит второй «унос», третий, коренник, пушка сзади. Я был в первой батарее. «Учебной» нас называли, иногда курсантами. И мы двигались ночью, днем отсиживались в лесу. И 21-го июня мы подъехали к границе между Восточной Пруссией и Литвой, к вечеру распрягли лошадей отдохнуть, напоили, накормили и сами поели. 

И утром, рано, 22 июня тревога, подъем, «воздух» и так далее. 

Мы соскочили и давай запрягать лошадей, прицепили пушки и по тревоге выскочили на позиции. А перед этим почему тревогу сыграли: над лесом, где мы располагались, летали два самолета, и не наши по звуку, командиры определили, что это не наши самолеты. Когда позиции мы заняли, в 4 утра примерно, рассвет такой серый был, знаете, предутренний рассвет, темновато было. Но позиции мы успели занять в ожидании. Ну потом, вдруг, из этого леса, из которого мы выехали, очередь автоматная и звуки винтовочные, отдельные. Вначале мы не поняли, перед этим только у нас оказался политрук части, он старый вояка, у него Орден Красного Знамени был на груди. И он оказался с нами, он говорит: «Что такое? Не понимаю в чем дело. Или провокация или война началась». Растерянность полная. 

Когда очередь зазвучала, в это время чеку с пешки снимал наш наводчик, и как раз по голове очередь прошлась, он упал около пушки. Этот политрук говорит, честно говоря, между нами мужчинами, он послал всех подальше и сказал «к оружию». Мы все залегли за станину и приготовили карабины. Карабины были такие, однозарядные, как винтовка только укороченная, кавалерийский карабин называется, потому что винтовку нельзя на лошади и еще эту антенну, на высоту больше метра высовывать и так далее. 

Политрук схватил пулемет Дегтярёва, ребята помогли схватить диски и выступили вперед, и начался обстрел этого лесного участка, откуда раздалась стрельба. Участок был в 100 метрах, не больше, от нашей батареи, которая расположилась в боевой готовности. Батарее не было команды стрелять, потому что невозможно по лесу бить, это как в воздух выпускать снаряды. Лошадей отвели в укрытие, все-таки около 30 лошадей в батарее. Ну вот так, значит, политрук пустил первый диск, потом второй и стрельба замолкла. Мы постреляли по вспышкам, потому что не видно из леса куда стрелять, вспышка есть — стараешься выстрелить в сторону, куда попадали, трудно очень сказать. А потом все стихло. Немножко уже светало, около часа прошло, вдруг скачет разведчик на лошади и говорит, прямо машины идут. Потом оказалось, что машина связная, и сзади фургон шел с немцами. Значит стрелять надо, а наводчика нет. Комбат наш Козаков был, он тоже учитель, лет под 40. Он меня вызывает: «Красноармеец Соколов, занять орудие.» Ну я наводку хорошо знал, быстро навел, и смотрим там прямо в метрах 300, может 250 по лесной дороге идут две машины. Он скомандовал «огонь» и первый раз выстрелил из орудия. Вы представляете?! Ну мы полгода всего то послужили, теорию только знали, а практики то не было. Я выстрелил и недолет. Второй раз – перелет.

Вторая батарея в это время начала бить, а третья и четвертая оказались вне зоны видимости, впереди стояли строящиеся доты на границе Литвы, район примерно Вилкавишкский, но в лесу, мы не знали даже, все было засекречено, я знал только одну часть, письма писали в 1663, а даже армии не знал. Потом оказалось, у нас была 11-я армия. А восьмая стояла выше, в Латвии, а в Литве базировалась 11-я армия. Вот так с третьего удара я попал и еще второй, видно, снаряд попал в машину или в бензобак попал, не понимаю, взорвалась она, немцы полетели в разные стороны, видно было. Уже светло было. 

Вот так первые выстрелы зазвучали, это 22 июня. Дальше спокойно стало, немцы вроде утихли, машина первая связная уехала в дебри леса и какая-то передышка была. Наводчика похоронили. Больше ранений ни у кого не было, прошло, наверное, час или полтора, часов не было в то время. В то время редкостью часы были. 

Через некоторое время справа на батарею налетели немцы в касках и с автоматами, началась стрельба. А потом сомкнулись и в рукопашную пошли, у нас оружие было, у меня клинок был, как у переднего ездового. А клинок, типа шпаги, прямой только, кавалерийский, они достались нам, когда латыши передавали нам все оружие и обмундирование в Каунасе. Там стоял гусарский полк, и вот они нам передали вооружение. Сошлись и драка началась, ну тут не поймешь, кто чем мог. У наших друзей не было клинков, саперную лопатку брали и рубили немцев в касках. По каске врежет, звон стоит такой, — улыбался Валентин Алексеевич. — Ну и потом в конце концов нас то больше было, и тут подошли разведчики наши на лошадях, а у разведчиков у всех клинки боевые, начали рубить слева направо. Немцы попятились, и вдогонку стрельба началась, и несколько немцев убито было. Наши ранения сильные некоторые получили. Мне достался удар в левую руку, она у меня держала карабин, и когда ударили, я карабин не мог уже держать, выпустил из рук и наклонился, а передо мной оказался немец, хотел мне чем-то долбануть. А в это время я ему в живот всадил клинок, он свалился, я тяжелый удар получил в левую руку. 

Знаете, я мучился долго и потом меня этот командир новый, только кончил училище, Иван Жуков, сказочный, по Чехову помните Ивана Жукова? Кончил училище, получил звание лейтенанта и охранял у нас лошадей. Начали перевязывать чем могли, никаких санитаров у нас не было, мы не готовились к таким боям. Потом скачет верховой и приказ передает политруку, политрук читал и возмутился: «Как так?» Я тут рядом стоял, слышал, приказ отступать, иначе, говорит, попадем в окружение. Он расшифровал это. Ну и тут сразу тревога, коней подводим, запрягаем, цепляем пушку, зар. ящик и в поход. Только выехали на дорогу, смотрим, направо наши отстреливаются и отступают. Видимо, волна идет, и немцы следуют в нескольких метрах за нашими войсками. Мы быстро пустили лошадей, вырвались из полукольца и поехали на восток, в отход. Отступлением, назвать, трудно. Начали вырываться из полукольца. Затем проехали километра 2-3, деревушка. И опять очередь по нашей колоне, пока никого не ранило, а там холмистая местность, представляете, такой холм, когда за ним едешь не попадают пули, а как только на холм поднимаешься, так очередь. Ну и значит, из церквушки диверсанты или кто, не понятно было. Разворачиваем опять пару пушек и лупим, перелет, потом подсекли, церквушка покосилась, с нескольких ударов свалилась и пулемет умолк, проехали по дороге спокойно. Разведка докладывает комбату, там литовцы были, двое, и они не пропускали наши войска. Литовцы, они по форме определили. 

И так мы отступали, огрызаясь. Нас преследовала авиация, с лошадьми не спрячешься, потому что пехота идет, налет — они раз в кусты или за деревом встали и все, как говорится, ушел из-под обзора, а с лошадьми дело худо. И в конце концов мы проехали где-то до середины дня, отходя, потому что в эти часы потеряна, видно, была связь, неразбериха была очень большая. И потери от авиации были — семь наших, самолетов не было видно даже. Представляете, нет наших, как будто бы у нас самолетов нет. Ну и вот, в схватке последней, заслон впереди оказался мотострелковый, мотоциклы с пулеметами не пропускают, отходить не дают. Что делать? Командир говорит, кто может — в седло. Я в то время уже неседловой был из-за руки, помогал, плохо работала рука, поводья еще держу, а делать что-то только правой рукой мог, ну клинок хорошо держал. Ну и мы рванули, побили здорово, много лошадей потеряли и пробили. Потом мотоциклистов этих догоняли, убивали, добивали, как говорится. Когда мы остановились, дорогу очистили, колонны пошли, пехота пошла, и в это время два самолета появилось и начали долбить по этой колонне. – Тяжело вздыхал Валентин Алексеевич, рассказ набирал тяжелые обороты. — Мы пропускали колонну, командир-лейтенант стоял от меня в семи метрах, и бомба свалилась прямо на голову лошади и рванула, и у меня кровь пошла, моя лошадь покосилась и на левый бок повалилась. Я успел сообразить, левую ногу откинуть и оказался наверху, ничего не подозревая, я соскочил и чувствую какую-то слабость в правой ноге, я на клинок оперся, меня повело, я рядом с лошадью упал. Подбегает замполит нашей батареи: «Соколов, в чем дело? — Не знаю» — смотрит, у меня все правая сторона в крови, он схватил свой ремень, мне перетянул ногу и голосовать стал, чтоб меня захватили как раненого, потому что дальше я уже шагать в строю не мог. Хорошая лошадь такая была, погибла, литовская тоже. В начале мы по-литовски с лошадьми разговаривали, команды они не понимали по-русски, ну добавляли значит по-литовски и по-русски хорошее слово.

Ну вот, значит, подводы идут, машины идут, никто не берет. Тут замполит крикнул, какой-то старший лейтенант, говорит, раненого надо забрать. Он голосует, машины не слушаются, ну и потом он выхватил пистолет и наставил на шофера — забрать, стой. Он остановился, двери открыли, там двое раненых сидят, головы перевязанные и ящиками забито из-под бутылок, ящики выбросили, место освободили, меня подняли, засунули. Я в машине оказался, машина пошла, обгоняя пехоту, и мимо Мареамполя. В этот город заехали, он недалеко от Каунаса, в госпиталь. В госпитале мне шину сделали, и 23-го приказ «эвакуация госпиталя». 23 июня, поняли? 
Ну и вот нас погрузили, на носилках отнесли, положили на солому, и поезд тронулся. Ехали мы, значит, 24-го, 25-го на северо-восток, почему туда поехали, я не понимаю. Прибыли в Латвию к вечеру 25-го, город 
Даугавпилс, народу там раненого куча. А там крепость Николаевская, валом обгорожено селение, несколько метров, тогда, видно, необходимо было, и госпиталь двухэтажный был. Очередь моя подошла, врач говорит: «Ну что, Соколов? Надо ногу резать". Ой, меня как резануло, вспомнил, как жили в деревне нищие, ходили на костылях потертых подмышками. Ну и вот, я говорю, что делать, режьте. Мне маску наложили, задышал, как паровоз, потерял сознание. Очнулся на полке в госпитале, лежу щупаю правую сторону, чувствую пустота, а я не помнил, что мне операцию делали, ничего не помнил. Там маска специальная, какой-то хлороформ что ли, не знаю даже. И вот так, смотрю, в сон меня тянет, я закрою глаза, посплю, проснусь, бегают женщины-санитарки. В чем дело, спрашиваю я. Почувствовал, что опять отступление. Ну думаю, все, подходит сестра, которая за мной ухаживала, я говорю, меня не оставляйте, я не хочу оставаться тут. Ну она говорит, спи спокойненько, захватим. Не знаю, сколько времени прошло, очухался, лежу — тишина. Рядом койки сомкнутые, орет красноармеец, потом в дальнем углу вопят, а никого нет, санитарок никаких нет, свет погас, темнота, немножко светит от лестницы. 
Вот так немцы заняли Даугавпилс 26 июня. Это я точно помню, потому что хронология у меня запоминается. И через шесть дней, шесть дней никого не было, эти все утихли, я лежу один, как Иисус Христос, под простынею в чем мать родила. Заходит немец с автоматом, я слышал, как подковы металлические звучали по лестнице. Заходит, он штору маскировочную от окна отодвинул, светло стало. Давай считать сколько человек в палате, оказалось 6. На меня глядя, говорит: «Живой?» — я говорю, да. Я немецкий немножко знал, потому что в школе изучали. Я перед этим вот так ногу трогаю и черви там бегают какие-то, я в сторону отбрасываю, я не ел эти 4 дня, только пил воду, а есть то нечего было. Четыре корочки лежали на тумбочке, на тарелке, я по одной корочке съедал. Корочка эта как палец толщиной и длинной. Я сразу говорю, мне врача надо, он удивляется, говорит, ты говоришь по-немецки? — Да. Разжалобился он, говорит, есть хочешь? Я говорю, несколько дней не ел. Он приносит мне кружку солдатскую ихнюю бульона и галеты, как батончики твердые. 
На следующий день подъезжает машина, нас грузят. Оказывается, оставили 20 человек, из них 10 в живых осталось или 12, не помню, где-то около этой цифры. Две машины санитарные подошли, погрузили нас. Видно оставлены были те, которых не могли вывезти, они боялись, что я после операции могу погибнуть и так далее. Привезли, смотрим, психиатрическая лечебница на другой окраине города Даугавпилса. Там освободили первый этаж и положили нас, раненых. Санитар у нас был поляк, Петр. Он что-то ко мне сразу подходит: «Ну что сынок?» Ему лет 40, не меньше, а мне только 19 исполнилось. «Сынок, как дела? — Вот видишь, 4 осколка мне влепили. — Потом мне врачи показывали, 4, как пятака, в одной ноге, и еще штук 12 мелких». Потом уже, как прибыл домой, выколупывал из тела, в ванную пойду, и они выходили как-то. 
Так жизнь пошла, у нас кто выздоравливал — в общий лагерь, а там лагерь был уже, говорили, около 10 тысяч военнопленных. Меня держали там 2-3 человека до предела, потом аннулировали, этот госпиталь и всех сумасшедших увезли за город и расстреляли немцы. И результат такой: нас перевели в коттеджи летние, а было уже начало сентября, Петр подарил мне костыли очень удобные. Я начал тренироваться ходить. И вот, когда в сентябре я более-менее выздоровел, аннулировали этот госпиталь. Вместо сумасшедшего дома немцы сделали лазарет. 
Я попал в общий лагерь, знаете, это тихий ужас. Около туалета мертвецы лежат. Суп — баланда натуральная, цвета, знаете, кирзовые сапоги, вот такого цвета. Я, значит, после этого госпиталя хотел закусить, ложкой черпанул, там копыто мне попалось. Я говорю, кому надо, тут налетели, у меня из котелка вылили, в общем нашлось кому, я не стал даже есть. День-два я побыл в этом бараке, там немного народа. Как бы предварительный барак, ориентировочный. Подхожу к печке, печка уже топилась, лежит что-то такое шевелится, я внимательно посмотрел, шинель сплошь во вшах. Вот представляете, я в жизни не видел никогда такого количества вшей. Ну были, жили мы плохо в 30-е годы голодовка, у меня брат умер. Петр его звали. Я отшатнулся и быстренько залез на нары на ночь, на второй этаж, думаю, вши не доберутся. Или я коснулся, и они успели мне на одежду попасть. Утром встаю, у меня зуд такой на животе. Приходят наши пленные врачи, москвичи, я говорю, мне плоховато и чувствую, что аппетита нет. Меня берут и конвоем, рядом с лагерем был изолятор для больных. Ну они туда меня поместили, и я неделю ничего почти не ел, опять. Водичку мне какую-то они достали, называется Клюква, раздавленная в сок, я только по полстакана успевал за день выпить и все. Ну потихонечку очухался, они говорят, в общий лагерь не пойдешь, живи, говорят, тут. А там видно будет. 
Наступила весна 42 года. Всех инвалидов собрали в эшелон и на восток, мы думали на обмен. Привезли в западную Белоруссию, станция Глубокая, это где-то возле Барановичей, я не представляю. По карте как-то искал, нашел станцию небольшую. И нас в общий лагерь набрали, инвалидов около 2 тысяч в этом лагере. И мы жили там год в этом лагере. Баланда там, кормёжка неважная была, за год половина исчезла, нас осталось около тысячи уже. 
В 1943 году был приказ эвакуировать. Перед этим унтер был, начальник лагеря — бывший артист из Мюнхена, выстроил всех и говорит, мы предложили обмен ранеными, немцев сюда, а нас на родину. Но советское правительство, отказало. Говорят, что у нас нет пленных, а есть предатели родины. Ну мы тут сразу поникли, не выбраться из этой переделки. Нас повезли в Польшу, там перегруппировка, и в Варшаву. Там побыли около года, и во время Варшавского восстания мы видели через реку, как всю Варшаву раздолбили немцы, наши уже стояли около Варшавы и не наступали, потому что поляки отказались от нашей помощи. Сказали, что у нас правительство в Англии, поэтому мы сами, но не получилось у них, их раздолбили. В это время наши готовились к большому наступлению, нас опять собрали и повезли на запад, в Германию. Подвезли к Одре, река в Германии Одра. И там мы попали, по моему счету, в пятый лагерь. Там были итальянцы, французы, американцы, сербы и рабочая группа русских. И нас 15 человек привезли еще туда, изуродованных. Ну в основном на костылях, некоторые с палками ходили, из здоровых никого не было. 
И 31 января 1945 года во время Висло-Одерской операции под командованием Жукова нас освободили танки. Сказали, нам некогда с вами заниматься. А в это время немцы обстреливали лагерь, куча собирается они пускают очередь, самолеты летают немецкие. Хотя наши войска были тут. Мы решили идти своим ходом, и километров 5 по лесу мы выкручивали, я нашел карту, компас и пистолет. У нас три уральца было: я, лейтенант Эдуард Гронцкий без руки оказался в плену, и третий из Егоршино Леонид, он на деревяшке, ниже колена ампутация ноги. Они уже присоединились в этом лагере к нам. Вышли, командир встречает нас: «Вы что, пешком идете? – Да», — а шли уже, задыхаясь, потому что пять километров на костылях пройти по лесу, без конца проваливающиеся костыли, очень трудно. Нас посадили на лошадей, два фаэтона нашли, пару лошадей, рассадили нас 20 человек, двое слепых еще примкнуло с аккордеоном к нам. И оказалось 20 человек. И вот мы ехали через Германию, останавливались там, заходили в дома, пища готовая стоит, а никого нет, гуси гуляют. Потом танкистов встретили, мы расположились ночевать, танковый какой-то батальон остановился, попробовали у них канистры спирта. Мы подвыпили, рассказали, как-что, поздравили, что вышли из большого плена. Потом доехали через Польшу на товарняках до Бреста. И там контрольно-фильтровочный пункт, нас проверили немножко и дали направление по месту жительства. 
Я приехал домой 23-го февраля 1945 года. Это представляете, с какого года не видел ни родины, ни родителей, ничего, свалился, как снег на голову. И как раз приехал в день рождение моего отца. Ну и потом гражданская, как говориться, деятельность. В 1945 получил паспорт, инвалидность мне оформляют: «А откуда нам знать, где нога осталась?» Представляете?!! Мне обидно, конечно, стало, я захожу в райсобес, там был Климов заведующий. Он говорит: «Справка есть? — А кто мне дал? В госпиталях, которых я был?» Я же не знал, что надо попросить справку. Ну пацан есть пацан. Дальше я разозлился. Он говорит, берите инвалидность гражданскую. Я говорю, спасибо, я под трамвай ногу подсунул и пришел к вам просить военную инвалидность. Я говорю, я здоровый, а сам на костылях стою. Потом захожу в военкомат, говорю вот такое дело, рассказал военкому. Военком, хороший мужик такой, выслушал. Я говорю, мне предлагают гражданскую инвалидность, а я отсюда призывался, найдите мне документ, где я призван был в армию. Пошел, вернулся, нашли документ, выдали мне справку, что призван в ряды красной армии такой то такой то. Прихожу дней через 10. Сидят офицеры, человек пять. «Ну рассказывайте, где были, как воевали». — Я говорю, воевал один день, и то не полный. В плену тифом болел, дизентерией болел, еле выкарабкался. Они говорят: «Так живой, оказывается, выкарабкался?» — Я говорю – «Да, живой, с большими, как говорится, тратами». Ну ладно, мы вам справку дадим, и мне через 10 дней выдали справку, III группу инвалидности, пенсию назначили 90 рублей в то время. Ну я когда начал работать мне платили 50 процентов. В 1946 году в школе я закончил курсы учителя рисования, черчения, получил справочку. И приступил постепенно к работе, работал в 68 школе, это напротив кинотеатра «Знамя», на Кировградской. 13 лет, из них 10 лет я занимал первое место по городу Свердловску по кружковой работе. Я соскучился по работе, думал, докажу, что я могу еще что-то делать, ну и так получилось, мне все завидовали. Выставка во Дворце пионеров, как выставлю, там 200-300 работ, все ахают, откуда, говорят, такое количество. Первое место по школам я занимал с кружком. Ребята подобрались такие, сейчас вот они на пенсии уже, — с гордостью за себя и учеников рассказывал Валентин Алексеевич. — Бушуев — заслуженный деятель, дальше Мамонтов, Бондерев Володя. Из моего кружка прямо шли в наше художественное училище имени И. Д. Шадра и заканчивали, в академию шли в Питер, Москву. Много ребят, даже не сосчитать сколько прошло через мои руки. 
В 68 школе меня пригласили на лучшее место, дескать дадим кабинет, хватит уже бегать. Когда я перешел в 22 школу, там я тоже проработал около 20 лет, и рядом Дом пионеров открылся. Вечером я там работал, а днем в школе. И опять Дом пионеров первое место по городу среди Домов пионеров, а их было восемь. Почти 20 лет мы занимали первое место, так что, я чувствовал себя в работе очень удовлетворённым, получил за работу «Отличник народного просвещения», «Ветеран труда» и потом получил II группу инвалидности. Жена у меня умерла, осталось два сына.
Я заслужил 55 лет педагогического стажа, плюс армию мне зачислили несколько лет. Там бывшим в плену начисляют два года за один. А я пробыл три года и семь месяцев. Представляете? За колючей проволокой. И сейчас нахожусь дома, пенсией неплохо обеспечен, доволен. 
Может вопросы какие? Я кратко очень, потому что много разных случаев было, и так далее. Пожалуйста, я могу ответить. 
— А вы помните момент, когда Победа прозвучала?
— Мы как раз с ребятами, которые были на фронте, собрались отметить 8 мая 1945 года, некоторые свободны были, как я уже, раненые. У меня был друг Илья Щербатов — сын нашего учителя математики. Очень хороший друг. Собрались человек пять и девчонок пригласили человек пять, немножко пива выпили, легли спать, на полу разложились. А утром один давай нас пинать, говорит, вставайте, объявление какое-то делалось утром по радио. Ну мы все вскочили, давай слушать — День Победы. Выходим, уже рассветает, а день пасмурный был на Уралмаше в то время. Народу на площади первой пятилетки до чертиков, музыка гремит и так далее. Ну мы пошли пива искать, собрались в этой же квартире на Стахановской у знакомой девчонки, отметили и потом разошлись. Вот так кратко. Потом официальный праздник отмечали. Медали дали, «За отвагу» одну медаль боевую и Орден Отечественной войны — они считаются боевыми. И 15 медалей юбилейных, там Жуковская медаль, да еще награжден медалью за 100-летие Владимира Ильича Ленина, за хорошую работу.

Вернуться к разделу