Шулепов Илья Игнатьевич

Шулепов Илья Игнатьевич

Война началась, когда Молотов объявил по радио. Я жил в Алтайском крае, районное село Залесово, учился в средней школе. Там был организован призывной пункт. Сначала призвали отца. Я с 1923 года, после 8-го класса, закончил восьмимесячные курсы учителей. Учителей не хватало, поэтому вот тех, кто изъявлял желание брали. Мне было 16 с половиной лет. Я бы дальше хотел учиться, но нас в семье было 5 детей, надо кормить. И по настоянию отца пошел на курсы, закончил. И в 20-ти км от райцентра работал в начальной школе. Это было два кулацких дома: в одном занимались 1-3 классы, во втором 2 и 4-ые. Там нас было двое учителей. Посредине дома доска: по одну сторону один класс, по другую — другой. И вот, когда я объясняю первоклашкам, даю задание третьему классу. Потом перехожу наоборот. На два класса работали. 
Начал в декабре 39-го, было 16 лет.


Когда война началась, еще не было 18-ти. Школу закрыли, учеников было мало. И меня перевели в другую. Учителей в деревне было очень мало, и их не призывали тогда в армию. А потом на каком счету тогда учитель в деревне был, представителем интеллигенции, это было очень почетно. А потом и новую школу закрыли. Я работал помощником бухгалтера.


10 января 1942 года меня призвали. Направили в Томское артиллерийское училище на мехтяге. Карантин — месяц, в августе я закончил курс обучения. Присвоили звание младшего лейтенанта и направили на Волховский фронт. 


Помню, как только приехал в штаб фронта, пока учились, нас в город не выпускали, а тут вырвался на свободу, пошли мы на рынок, купили ягоды. Это был август, мы ягоды куда — в пилотку, а тут патруль, и нас забрали, а там кого отжиматься, кого-как ))) – такое вот было первое армейское крещение.


Когда учились, конечно, давали там хорошую нагрузочку. Я помню, выезжали мы в зимние лагеря. Нас как-то обстреливали, готовили. Один офицер что-то нам рассказывает, а другой взрывает. Обучали, что если обстрел, то нужно ложиться на землю, потому что осколки идут вверх.


А потом призвали брата, он 25-го года, он тоже учился в училище. А когда угрожали Москве немцы, это училище полностью бросили на защиту. Он в первом же бою и погиб. Им привили чувство патриотизма, а как защищаться, как вести себя в этой ситуации… Ну…. Главное – патриотизм, — с сожалением вздыхает Илья Игнатьевич. – За Родину, за Сталина!


В конце уже войны призвали другого брата с 27-го года рождения, он попал уже на Дальний Восток.
Мама у нас осталась с двумя дочерьми. Офицерам на фронте платили зарплату – денежное довольствие. Когда стояли в обороне, приезжали в военторг, там можно было купить тетрадь и карандаш. Вечерами собирались в землянке с офицерами и играли в карты. А я вот не знал карт до войны, как ими играть. В основном играли в «очко». Я сидел и подсматривал. Был у нас капитан Степанцов, и так везло ему или он мухлевал. Как банкует, сразу банк снимает. Уговорили и меня. Стал и я играть, пока не проиграл весь оклад. С тех пор перестал играть, лучше я маме деньги пошлю. И вот, я половину оклада посылал домой. Когда я приехал первый раз домой в отпуск, узнал, что на присланные мной деньги можно было только 4 буханки хлеба купить на рынке. Вот и вся моя помощь. А так они в основном питались то крапивой, то лебедой, огород выручал.

Была блокада Ленинграда, сообщение было только по ледовой дороге. Ставилась задача – прорвать блокаду. Местность болотистая была. Там вырыть землянку невозможно, вода будет уже на полметра вглубь. Все нужно делать было на бугорках каких-то. Строили такие, что только лечь можно, не сядешь. Освещение – резиновая плата, у которой одна сторона горит, коптит.
Была шоссейная дорога метра полтора высотой. По ней в сторону Ленинграда 28 км шла линия фронта, самое узкое место – 4 км. Когда мы туда шли, то лошадям одели войлочные чулки, пушки тоже обмотали войлоком, чтобы никакого шума и стука не было. И соответственно бдили, чтобы никто не закурил. Но поскольку место было такое узкое, мы проехали несколько километров, как немецкий самолет «повесил» ракеты, потерь было много… Во взводе было два орудия, пушку возили 4 лошади. Получилось так, что они оказались в обратном направлении в кювете.


В 42-43 наших самолетов не видно было. Господствовали немцы. Из наших только У-2 летали ночью. Наберет гранат маленьких, мин и над границей сбрасывает ночью, выключив мотор, планирует.
Второй ударной армией командовал тогда генерал-лейтенант Власов. Это вот там, где нас зажали в узком месте. Уходили мы кто как может. 12 суток я был в окружении. Есть было нечего. Но побитой конины было много. И вот, солдаты пойдут, сверху уже черви поели, вот червей срежут, а под ними то мясо без червей, но такое же вонючее. Но голод заставил и это есть. Соли не было. Конина – это вообще мясо тяжелое, потом понос у всех. Командир батареи, замполит, зам по строевой и командир взводоуправления, старшина с ними, помстаршины – элита батареи, все четыре пушки, и лошадей, и солдат возложили на меня, «Командуй Шулепов, выводи их». Там река Черная, мостик как-то разболтался там. Может даже и взрывы были на нем. Когда я переезжал его, одна из лошадей провалилась. Оказалась пузом на настиле. А противник уже пристрелялся. Взял «вилку» (расстояние) и сужает ее. Пока мы возились с лошадью, вытаскивали ее, по берегам шли разрывы. И я понимал, что заканчивалась пристрелка и следующее будет огонь на поражение. Перешли, встретили там солдат, которые идут обратно. Они уперлись там и их обстреляли, назад повернули. Взяли вытащили замки из пушек, закопали в землю, чтобы не достались немцам и поехали на лошадях назад.


Когда переходили линию фронта, смотрю, идет в маскхалатах группа солдат и вижу среди них и офицер есть. Оказывается, какая-то разведрота. Говорю, давайте будем сообща действовать, он согласился со мной. Когда пытались переходить границу, я встретился с другой группой. Там возглавлял эту группу полковник из моей дивизии, 374 стрелковая дивизия, начальник артиллерии. Ну примкнул я и солдаты мои тоже. И вот ночь уже, мы же наткнулись… Это у немцев так же, они с рук делали, там леса много. Одна шоссейная дорога была, а если в сторону нужно было, там были проложены лежневки — это из леса, так что б машина могла пройти поперёк. А сверху по обе стороны как какой-то бордюр что ли. А там, где нет лежневки, это все на руках несли, и пушку на руках тащили и снаряды. Два снаряда только мог унести солдат. 
До этого тоже в городке Лесной Бор попали в окружение и тоже командовал Власов. Так этот город назвали, местечко такое, районного значения — Мясной Бор, потому что там и гражданских много погибло, и армия погибла. Но ему сформировали другую армию. Когда первый раз, такая неудачная попытка прорыва блокады Ленинграда была, Сталин Власову показал кулак, я так полагаю. А когда вторично попал он в окружение, тут уже что ждать — только пульку. Он бы расстрелял его, он тоже скитался потом по болотам, его захватили немцы, ну а там он перешел на сторону немцев. Создал даже РОА — российская освободительная армия. А мы там остались, и когда в ночь заметно было, немцы нас обнаружили. Майор был с нами, капитан, женщина медицинской службы, они погибли. А я вот бросился, там было болото. И видимо была фугасная бомба или фугасный снаряд. Осколочный снаряд, он от небольшого соприкосновения с землей или веткой взрывается, а фугасная, там стоит пружина, сдерживает взрыв, соприкосновение с бойком, с взрывателем. Она проходит глубоко в землю, потом взрывается и получается большая воронка, а поскольку это болотистая местность образовалась большая воронка, покрытая водой. Я бросился, там по грудь, ну выкарабкался из нее. А потом мы встретились с немцами опять, шоссейная дорога была вот в этом месте. Ну тут уж что: или назад идти или вперед, рисковать. Вот с криком «Ура!». У меня был автомат, пистолет, гранаты были две. Потом немцы почувствовали, что мы на них напираем, они стали, пытаясь с тыла к нам зайти, но мы успели через шоссейную дорогу перебросится. В той воронке полковника ранило в пах. Когда выходили из окружения, то для высокого командования были определены координаты, где будут сосредотачиваться остатки армии, дивизии, полков. Когда пересекли шоссейную дорогу, нам кричат — Стой! Кто? Руки вверх, ко мне! — Вот полковник пошел, прихрамывая. Я думал, что это мы вот изнутри преодолели препятствие немцев, полагаю должно быть и с внешней стороны. А это оказывается был наш заградотрят там. Это если войска отступают, заградотрят — Ложись! А если не подчиняешься, пристрелят тебя, как изменника, труса.


Потом я полковника этого в госпиталь отвел, все пешком, никакого транспорта. Сдал его в госпиталь, сам голодный, последние сутки, наверное, ничего не ел, утомился, в сон клонит. И по дороге завалился, какой-то такой ров вырыт был, я в него залез и заснул. Проснулся, надо дальше идти. Нашел полк, спрашивают: «А ты откуда? Из какого полка? Где служил-то? — Я рассказываю — Есть то хочешь? – Конечно,» — говорю. Накормили меня тут, потом я в дивизию пришел. Там тоже опять: «Есть будешь? — Буду!» Потом в тылы, в батарею. Там горячего нет, консервы, мне банку мясной консервы дали, я и тут поел еще, а потом лежу и заметил у меня шинель в нескольких местах прострелена, а вот нигде не задело меня — в рубашке родился. И только вот в 1945 году, мы прорвали сильно укрепленную полосу противника в Латвии. 
Когда у нас силы иссякли для наступления, немец подтянул силы и попер на нас. А паника то — дело страшное такое. Я в то время был командиром батареи 120 мм минометов. Там в полку были 45 мм батарея, 76 мм и 120 мм минометы. В батальоне были батальонные минометы 82 мм, а в ротах были 50 мм минометы, это вот такие мины, там же хвостовое оперение, такая головка, стволик небольшой такой, плита, на которую опирается этот ствол. Если вручную бросать такую гранату, далеко не забросишь.


Так вот, закончилась война, подписали немцы акт о капитуляции безоговорочной. А вот в Латвии была группировка, это местечко называется — Курляндия. Вот там собрались все отщепенцы, власовцы, прибалты. Особенно агрессивно вела себя по отношению к русским Эстония, Латвия еще как-то спокойно. И вот после того как освободили Ригу, мы на окраине в пригороде города Риги, город Тукумс, там вот осели на некоторое время. 
— А как узнали о Победе? 
— Я с переднего края, что-то мне нужно было или кто-то направил меня командир полка в штаб дивизии. И я шел пешком! Повстречал одного корреспондента, спрашивает меня: «Ты слышал, что война закончилась?» — я говорю, нет.
Да, о Курляндии говорил я, они не сдавались. Германия подписала акт о капитуляции, а те не сдавались. И вот мы делали проческу, до самого Балтийского моря. И когда проческу делали, и были с нашей стороны жертвы. Одного не знаю, власовец или из каких других слоев населения Латвии или какие другие прибалтийские народы, убил нашего солдата. Отстреливались и убил. Так его потом так молотили наши солдаты, в кювет и там его пинали. И вдруг видит командир полка и он его спас, не дал больше добивать его. А потом когда проческа территории Курляндии закончилась, нас разместили временно в Тукумсе, пригороде Риги. И вот, неподалеку от нас было хозяйство латышей, латыш пожилой мужчина, у него дочь, она играет на пианино. Так вот у нас был один в полку капитан. Он играл на пианино, и иногда туда похаживал, а это возбраняется. Его потом приструнили, и он уже не ходил больше. Это в полку, в каждой части были представители «Смерша». Есть такая организация «Смерш» — «Смерть шпионам!». У него стукачи всегда есть, агентура. Он тоже в военной форме, не в гражданской, а в военной форме. Встречается или вызывает своих агентов, но делает так, что не выдает своих стукачей. 


И вот, армейская то пища, ну вот эта вот крупа, называют ее кирзовая, не гречка, другая какая-то. Хотел что-то мясное, и вот там солдаты, у хозяина был жеребенок, они его молоточком под коленку, и он захромал. Ну этот латыш обратился, у нас на конной тяге была артиллерия и сорокапятки, и минометы, и пушки, он обратился к ветеринарному врачу, врач сказал, что ничего не сделаешь. Это человеку можно было бы шину наложить, а жеребенку что тут, он же не как человек, не будет беречь. Ну поскольку он вынес вердикт для этого жеребенка, отдали тогда на кухню его. 
У меня в батарее был солдат Курохтин, он любил козырять. Он дружил еще с Чурковым Иваном — это деревенский парень такой, но тоже пройдоха, они дружили. Один раз у меня стереотрубу украли. Как-то ночью, солдат, который охраняет, он не там же сидит, а на улице, чтобы видеть кто-где. И вот у него утащили. Это все потом ложится ответственностью на командира. Я сказал этому Курохтину, а рядом артиллерийский полк стоял, у них тоже такие приборы есть. И вот они тоже, украли. Таким образом выручил меня. 


А когда у нас закончилось пребывание в Тукумсе, нас направили в среднюю Азию на постоянное дислоцирование. И вот, на станции, в ожидании подвижного состава, а в телячьи вагоны делают нары в два-три ряда в вагоне. Лошадям столбики ставят, жердь и привязывают. Эти конюхи ездовые возле костра: кто-то спит, кто-то охраняет. А я на повозке был, она была уже на платформе, я в ней спал. Приходит старшина ко мне утром, говорит, вашу лошадь украли, я прихожу, действительно, моей лошади нет. Ну тут, далеко от лексикона, разговор с этими солдатами, сколько ни ругай, а лошади то нет. Война кончилась, тут уже не спишешь, а за нее надо платить, а спросят с меня, с командира батареи. И вот с Иваном Чурковым, у него лошадь и у меня лошадь, и за 30 км вечером мы подались. Ночью все равно не будут грузиться составы. Мы за 30 км от этой станции поехали, взяли одну лошадь, которую, если с нее седло снять, она побежит за нами, такой тип лошадей, не нужно управлять. И вот в хутор заехали, я остался в овине. Ивану дал свой пистолет, говорю — Ванек, давай идти в разведку, но в руки не давайся. И вот за 30 км мы удрали за лошадью. Командир полка потом спрашивает меня, откуда лошадь то, я ему поведал. Он говорит, молодец, выкрутился. А то, говорит, платить пришлось бы. 


В Туркмении часть расформировали. Меня направили в город Кушка. А в Кушке, в песках, до плюс 50 градусов, яйцо сваривается. Вот там я служил. Кушка на границе с Афганистаном. Оттуда я и уволился из армии.
Сокращение вооружённых сил, нашу всю 5-ую армию расформировали. И нас всем составом в министерство среднего машиностроения, это гражданское министерство. Тут я уволился. Приехал в Новокузнецк, там брат служил в Порт-Артуре, до 1955 года там наши войска были. Где-то в 1955 году этот город передали Китаю в качестве подарка. Семен уволился вперед меня, в Новокузнецке остановился, туда мы и приехали, жили у него. У него была одна комната в двухкомнатной квартире, а потом я нашел комнату на окраине Новокузнецка, у железнодорожника, он построил себе из шпал б/у избушку, а я платил за землянку. Учился, в 65 году получил диплом пединститута, работал математиком в школе. Женился, дети появились. Когда дети выросли, осели в Екатеринбурге и мы с женой переехали.

В завершении нашего разговора Илья Игнатьевич добавил: «Я пишу стихотворения: каждому родственнику ко дню рождения или к празднику, к юбилею или какой-то повод.» И прочитал нам кое-что о войне.
Стихотворение «Треугольник»
Времен войны почтовый треугольник, 
Как много было в нем заключено:
В нем были вести с фронта и не только, 
В нем было худшее пока исключено.
В нем знакомый подчерк узнавался, 
Подчерк мужа, сына, брата и отца,
А почтальон, его принёсший, в хату приглашался, 
Его принимали, как доброго гонца.
Времен войны почтовый треугольник, 
Слов благодарности народ ему сказал.
Он был предметом почитания, и не только.
Он как вдохновитель на подвиги ратные звал.
Времен войны почтовый треугольник, 
Границ в почете он не знал,
Ему были рады в семьях и не только, 
Ему были рады и те, кто насмерть стоял.
Времен войны почтовый треугольник, 
Он был признаком того, что адресант здоров.
Он был символом судьбы и не только, 
Он был символом памяти для вдов.

Вернуться к разделу