Шмелев Юрий Сергеевич и Евгения Михайловна

Шмелев Юрий Сергеевич и Евгения Михайловна

В этой гостиной было тепло и уютно. Было множество книг, и полки хранили историю всех известных поколений. Семейное древо висело прямо в самом центре комнаты, а напротив расположился портрет Юрия Сергеевича с Евгенией Михайловной. Они, переглядываясь, уселись за стол совсем близко друг к другу.


— Юрий Сергеевич, как для вас началась война? 
— Мне шестнадцать лет исполнилось в августе, когда уже была война. Первую повестку я получил, когда мне было 17 лет и 4 месяца, в декабре 1942-го года. Попал в начале в училище в Красноясрке, потом перевели в другое училище в Энгельс, из Энгельса многие написали заявление «просим отправить на фронт», я тоже подписал вместе с ними. Ну и нас направили в Сталинград на обучение, тогда Сталинград только освободили. На этих полях сталинградских мы обучалсиь вместе с артиллеристами. Я служил в разведывательной части, 619-й отдельный разведывательный дивизион, резерв главного командования. И нас там готовили для обслуживания крупных соединений тяжелой артиллерии. Потом попал в Заполярье, на Карельский фронт, Кандалакшское направление. Мы там были одни, была такая часть еще под Мурманском стояла. А на весь остальной Карельский фронт наша часть только была, 160 человек, небольшое подразделение. Мы обслуживали все остальные учатски фронта. Наступление на Лодейном поле, Петрозаводское направление, Кисельнинское направление, и снова потом опять под Кандалакшу попали. Дважды в Финляндии был, то есть границу пересекали. А потом попали в Германию. Карельский фронт окончил в декабре месяце бои, а в январе мы уже попали на западный фронт, к Рокоссовскому, на второй Белорусский фронт. Там проводили разведку.


Был такой интересный момент, когда разведку проводили под Кандалакшей армейский штаб расстреляли. Мы там всполошились: какое-то орудие, какой-то очень сильный взрыв был. Мы засекли это орудие, определили координаты, оказалось, что километрах в сорока примерно, то есть дальнобойное, большой мощности орудие. Оказалось, это «длинная Берта», которая была под Парижем когда-то, в 1870-м году. И несколько таких орудий, видимо, осталось каким-то образом у немцев. Там же немецкие части в основном были на севере Финляндии, а на юге финны. И вот это орудие на платформе железнодорожной оказалось. Мы засекли, и для того, чтобы доказать, что это не взрыв какой-то был, а действительно орудие стреляло, осколки нашли. По осколкам определили калибр этого орудия и через некоторое время, через десять дней я обнаружил снова это орудие, но уже в стороне, километров пять дальше, в другом месте. Этим самым доказали, что там железная дорога скрытая какая-то, и что орудие это передвижное. По нашим данным авиация слетала, разбомбили, и после этого уже оно молчало.


Боевые характеристики у меня есть в наградном листе, там как раз указывается. Ну там немножко приукрашено, что я не спал десять дней, дежурил. Ну, дежурил, конечно, потому что я был старшим дешифровщиком и только я мог расшифровать, я знал почерк этого орудия.
— Под Гдыней у нас было так, что нас троих человек просто расстреливали немцы, просто открыто. Мы видели эти стрелявшие в нас орудия. У нас задание было связаться со штабом, наше подразделение еще не заняло боевые позиции, подъехали к окрестностям Гдыни, и нас троих послали в штаб. Я знал, где штаб находится, был в этом штабе перед этим новым расположением. И мы повели связь, три человека: старший сержант, ефрейтор, и я — солдат. Вели связь линейную, проводную, просто по земле. Там, где можно было подвесить к деревьям, подвешивали к деревьям. Шли вначале по лугу, с двух сторон возвышенности такие и нас не видно, а вот когда вышли из луга, тут было здание разбитое, стены такие крепкие, и шла перестрелка в это время. Мы остановились. У нас две лошади были запряженные немецкие, телега такая, там оборудование наше стояло: катушки, телефонные аппараты. Старший сержант правил лошадьми, я сидел сзади, парень вел по кювету линию. По очереди мы с ним шли. Он проведет, катушка кончится, я иду, наматываю, дальше иду. Как раз его очередь была.

В этом здании пересидели, а тут нужно было открытое место пройти километр-два, наверное. В этой стороне орудия наши стоят метрах в пятидесяти от дороги, и перестрелка между ними получилась, и дорога, конечно, обстреливается. Мы один налет переждали, минут пятнадцать не было никакой стрельбы, потом только собрались выходить, лошадей укрыли за стенами, и тут снова налет. Потом, когда налет кончился, я говорю: «Давайте. Проскочим, наверное.» Быстренько на лошадей, парень ефрейтор пошел проводить линию, а мы сели за вожжи и разогнались. Только разогнались, началась стрельба. Я повернулся, посмотрел. Вижу: орудия. Какие-то маленькие, как спичечные коробки, видно люди бегают там, ну и видно, что первый залп был, смотрю, они заряжают, быстро это же все происходит, несколько секунд. Потом по очереди вспышки: одна, вторая, третья. Трехорудийная была батарея. И взрывы тут идут. А дорога изрыта вся, тележка подскочила, выпал телефон, а мы проскочили уже метров пятьдесят, наверное. Я кричу: «Телефон выпал!» Он останавливает, мне вожжи передает, сам побежал за этим телефоном, он за технику отвечает. Я сижу, а взрывы идут дальше. У них часто бывает такая команда в артиллерии, «беглый огонь с опережением», то есть они на скорость нашу посмотрели, и чтобы нас поймать, чтобы мы не проскочили это место, не по одному месту бьют, а с опережением. И вот с нашей скоростью эти снаряды идут вперед. Я сижу, держу лошадей, чтобы лошади не видели друг друга, оттягиваю эту направо, эту налево, еле сдерживаю. Он прибежал, телефон упаковали, и поехали дальше. А немцы видимо махнули рукой – чего стрелять по этим трем, столько снарядов израсходовали? Хотя нет, когда мы приблизились к перекрестку, нас снова там обстреляли, видимо пристрелянное место у них было. В общем, до штаба там недалеко осталось. Каждый раз проверяли: соединение сделали, штык в землю, и крутим ручку, проверяем – в эту сторону, и в ту сторону. Когда подъехали к штабу, проверили – связи нет. Пошли доложили, что мы вот прошли, связи нет. Только сообщили, налёт на штаб. А штаб у нас располагался в здании школы коридорного типа. А когда я первый раз туда приходил, зашел в штаб, штабникам говорю: «Что-то вы неудачно выбрали место.» Прямо по ходу в сторону Гдыни это здание расположено, и вот они в этом торце расположились. А там по ходу костел, и наверху наш наблюдательный пункт. То есть те-то бьют больше по наблюдательному пункту, поэтому снаряды летят дальше и в школу. Поэтому я говорю, тут вообще-то нехорошее место, штабнику сказал, писарю, и потом приехал в свою часть. И вот когда приезжаю, смотрю: громадная дыра в этом месте, штаба-то у нас нет, наверное. Заскочил туда, всё разбросано, бумаги разбросаны. Оказалось, они за день до этого переехали на второй этаж, туда дальше, глубже в здание. Тут уже темно стало, налет снова. Наши ребята привязали недалеко от штаба за домом лошадей. Сержант прибежал посмотреть, оказалось, при налете лошади сорвались, плохо привязали, видимо, и убежали. Пошли искать вдвоем лошадей, меня послали снова налаживать связь. Ну в темноте, фонарик у меня был, катушка, телефон, опять провожу линию. Все переворочено, столбы свалены, телеграфные провода все перепутаны, у меня карабин сзади мешает мне, я где-то попал в эти провода, в это время опять налет, я в это все валяюсь на землю, — смеется Юрий Сергеевич. — Протянул опять до этого здания, где нас обстреляли на перекресте, потерял линию. Вернулся назад, сказал, что не могу найти до утра. До светлого времени остались там, переночевали, пошли снова совершенно новую линию проводить. И вот в том месте, где нас обстреливали, уже ту батарею подавили как-то.

По этому месту я уже проводил линию, и в одном месте нашел обрыв, нашел свою линию, она по кювету была проведена, соединил, проверил в эту сторону – штаб есть, проверил туда – там ответили. Говорю: «Сейчас будете говорить.» Соединил, они переговорили, и мы поехали дальше, проверяем. Подъезжаем к нашей части, на встречу нам идут связисты наши же и сматывают линию нашу, которую мы проводили с таким трудом, они сматывают, — смеется, как мальчишка, оборачиваясь к супруге. — Мы спрашиваем: «Что такое?» Они говорят: «А вот как раз по этой линии передали приказ, куда ехать». Вот такое приключение.


— И сейчас вот эти сотовые телефоны, — добавляет Евгения Михайловна, — соединился и все! А тогда стоило жизни людям.
Два награждения было за время войны. Больше 130 целей засечено было мной. А 130 целей это что такое? Мы в основном тяжелой артиллерией занимались. У нас двухорудийная, а у немцев трехорудийная батарея. Ну это примерно 350, около 400 тяжелых орудий. Процент поражения при наступлении порядка 80 процентов, из того, что мы определили. В основном это из закрытых огневых позиций, издалека, наша артиллерия до 22 километров стреляет. Так что мы противника не видим, это стреляют по закрытым позициям. Мы координаты даем, довольно точные, до пяти метров точность была. Потом наши офицеры ездили, смотрели эти места, процент поражения всегда проверяли, так что… Ну что ещё интересного было?

На Карельском фронте впервые мы границу пересекли и углубились километров на 60 на территорию Финляндии до Куусамо. Это вообще-то базовое было место у немцев, но в это время уже был заключен договор с Финляндией, перемирие. И недалеко от этого города, когда мы шли по дороге, нас предупредили, дали комплект патронов для карабинов, кольцевое сделали охранение. Должны были пройти финские части и заменить наши российские части, по договору они должны были дальше немцев сами разоружать, то есть дальше на запад нам по договору не разрешалось проходить.
А второй раз мы были на кандалакшском направлении, когда бои шли большие под Мурманском. И вот нашу часть к границе Норвегии через Финляндию подтянули поближе. И мы там некоторое время стояли. И думали, что может быть немцы через Финляндию пойдут отступать, чтобы предотвратить, приостановить их. Но там наши части справились, поэтому только были на территории, не пригодились.


— Расскажи еще про договор, — попросила Евгения Михайловна.
— Договор… Там Коллонтай была, которая с Лениным работала, в Швеции она еще была. Она была послом всю войну в Швеции. И она договорилась через шведского посла с Финляндией. Мы стояли, готовили наступление в районе Сортавалы. То есть, разведку провели так же вот, назначили день, час. На земле спали, траншеи какие-то вырыли. Мы с товарищем нашли щель между валунами, приготовились на случай начала артподготовки. Артподготовка уже была назначена на следующий день на шесть часов утра. Местность такая лесистая, а если лес вот так стоит рядом, уже стрелять нельзя, приходилось рассекать просеки. А так как лес сплошной везде, то этой просекой одной пользовались все орудия. Если сверху посмотреть, так вся просека — сплошные орудия. Там большая группировка финнов была, и во время Финской войны это место не взяли, это место называлось «линия смерти». Так и не взяли, пытались взять, но не взяли. На Карельском перешейке перешли границу, и закончилась война из-за этого, а здесь не могли.


В общем, много войск было в этом месте. И вот Коллонтай, я считаю, спасла, может быть, в том числе и нас. Потому что, когда начинается артподготовка, а тут рядом стоят орудия, и наша часть, разведка, безорудийная стояла, никуда нам не укрыться, мы до самого же конца там должны находиться.
Ночью с логарифмическими линейками сидят офицеры на орудиях, они же вычисляют все данные свои. И вот приближается утро. Уже шесть часов, все смотрят, часы сверены у всех. Не открывают огонь, отбой почему-то. Но не сразу. Отбой дали, и тишина. Пять минут проходит, десять минут проходит, тишина. Оказывается, тут уже договорились как раз об этом перемирии и поэтому отменили наступление. А перемирие было через несколько дней после этого, дней через десять. Вот из-за того, что уже о перемирии договорились, отменили это наступление. А мясорубка была бы большая тут. Не Сталинград, конечно, а что-то… Я видел такие места, на кистингинском направлении. Еще не перешли границу, на нашей стороне, дорога идет, бугорок, и вниз опускается в долину, там речушка какая-то была. И немцы устроили там засаду. Наш танк разведывательный вышел, а они подбили танк, расстреляли танкистов. Там рота примерно этих солдат лежала, больше ста человек. Наши не стали в лоб стрелять, а обошли это место, и уложили всех из-за танкистов, ни одного, видимо, не взяли в плен, лежали сплошь. Это недалеко от границы было с Финляндией.
Войну мы закончили 5-го мая, я участвовал в последней Берлинской операции. Самый правый фланг. Берлинская операция – это побережье Балтийского моря. Нас туда направили, недалеко от места, где Одор разветвляется на три части, там два крупных острова в устье, настолько крупных, что на карте, по-моему, даже на мелкой видно. А в середине, в средней протоке, находится военно-морская база Свинемюнде, по-польски сейчас называется Świnoujście. И вот мы к этому правому рукаву прибыли, нам дали задание здесь расположиться. Острова еще у немцев были. Мы расположились там, провели разведку, дня два или три там находимся, определяем эти цели. Некоторые и ложные может быть были, мы ведь их не видим орудия эти. А ложные цели – это когда ставят бревна, из бревен делают как бы орудия, постреляют и в сторону уходят, мы потом видели эти «орудия» деревянные. Дня два или три уже там находимся, я пошел куда-то с ведром за водой, смотрю, открытое место такое, медленно, озираясь, едет автоматчик. Видит, что я тоже его вижу, что он русский, не немец же. Подъезжает, спрашивает: «Где у вас командир?» Ну я показал. Оказалось, это пехотная разведка. То есть мы были в нейтральной полосе, тут еще наших войск не было. Ну немцы ушли сразу за реку, они форсировали эту реку, а мы, не проверив, есть там немцы или нет, расположились, как хозяева там.


В середине острова остановились, колонна шла. Мы зашли к немцам в домик соседний, где остановились с ребятами передохнуть. Я по-немецки разговаривал, спросил, есть что-нибудь у вас, чай, кофе? Захлопотала хозяйка, расположились за столом, вытащили свои рюкзаки, хозяев посадили вместе с нами. И хозяин говорит: «Гитлер капут!» Ну, Гитлер капут. Это была фраза такая, когда сдавались немцы, говорили ее. Ну мы такие, да-да, конечно, Гитлер капут. «Да нет! Гитлер капут по радио сказали» — он потом мне объясняет, по радио сказали, что Гитлер умер. Я ребятам говорю – вот, Гитлер, сказали, умер. Не знали подробностей-то. И вот 5-го мая закончились бои, как раз Свинемюнде взяли 5-го мая. Так что мы досрочно, за четыре дня до окончания войны. Нас отвели снова через этот рукав на твердую землю, в деревню. Ребята уже стали, раз кончилась война, шить себе погоны, не полевые у нас были зеленые, а черные. И швей нашли, немки нам шили, и кантики нашли красные, сукно, конечно, нашли. Службу несли, и в ночь с 8-го на 9-ое я был в наряде по охране поселка, и прохаживался мимо домов, где наши ребята располагались. И навстречу мне шел от штаба такой же дежурный, и мы с ним сходились-расходились. И вдруг я увидел с одной стороны вспышки такие, как будто бой идет, орудия стреляют, трассирующие летят, с другой стороны тоже. Думаю, что такое? Вроде, бои кончились уже на этом участке. И вот он из штаба вдруг быстро торопится ко мне, подходит, говорит: «Война закончилась! Сообщили в штабе, война закончилась». Я постоял-постоял, это часа в четыре ночи было. Пост у меня такой, что можно было ходить, можно было и зайти. Я зашел в дом, толкаю ребят, кричу им: «Война закончилась!», они меня отталкивают, спать, мол, мешаешь. – Так задорно и от души смелся Юрий Сергеевич. — Утром-то они меня ругали, что я их не разбудил. Вот так кончилась война.


Потом ещё до конца года в северной оккупационной зоне служили. Получали дойчмарки — оккупационные марки. Злотые получали потом – эту территорию передали Польше. В начале оккупационные марки получали, мелочь всякую можно было купить – сигареты, конверты, а потом злотые получали. Эту территорию громадную отдали полякам неблагодарным. Вот так вот.
— Какая для вас самая ценная награда?
— Все они ценные!

 Самая большая – это Орден Отечественной войны вот этот, юбилейный уже, лет сорок после войны. Вот это медаль «За боевые заслуги», за Карельский фронт, за 2-й Белорусский, вот эта «За оборону Заполярья», тоже во время войны дали, и вот эта «За победу над Германией». А вот это знаки встречи фронтовиков, это у меня дядя, на пять лет который меня старше, авиатор. Он был штурманом на самолете маршала Мерецкова. На Дальнем Востоке они продолжали, потом Карельский фронт продолжал бои на Дальнем Востоке. А нас в связи с тем, что Черчилль просил Сталина выручить, тогда же немцы чуть было не смяли английскую армию всю в конце войны, наш разведдивизион и разведчасть отправили срочно под Варшаву. Мы единственные из Карельского фронта, которые туда попали. Остальных отправили всех в Японию. Я тоже готовился туда, мы знали, что поедем, я уже домой написал в Красноярск, что, видимо, будем проезжать мимо. Цензура не зачеркивала такое. Нельзя было названия городов писать.


— И в итоге вас отправили на войну с Японией?
— Нет. Весь Карельский фронт там был, а нас на запад отправили. Сталин на двадцать дней раньше начал бои, они не готовы были для наступления. Но в связи с таким положением англичан могли просто опрокинуть в море, и снова тогда бы война продолжилась. Нас поэтому туда бросили. 


— Как у вас сложилась жизнь после войны?
— Шесть лет я служил всего в армии. После войны нас в конце 45-го года отправили в Крым вдруг, с Заполярья через Европу в Крым попали. Жукова в это же время отправили в Одессу. И хотя говорят, что как-то разжаловали будто бы его оттуда, но на самом деле там группировка собиралась против Турции. Турция всё-таки союзником была Германии. И хотели Дарданеллы и Босфор забрать у них назад. Но как-то воздержались, не стали обострять обстановку. В середине 46-го года расформировали нашу часть, начштаба нескольким людям говорит: «Ну куда, ребята, вы хотите? Вот есть в артиллерийскую часть, а вот есть в авиационную часть». И мы с дуру сунулись в авиационную. Потом, когда нам объяснили, что там на год больше нужно служить, ну все равно, весь наш возраст служил шесть лет, а некоторые даже семь. Я три года отслужил в авиации, три года в артиллерии. Старшим дешифровщиком в артиллерии, радистом-кодировщиком в авиации, в истрибительном полку. Там уж мы не воевали, но в этой части было много летчиков-героев Советского Союза, боевая часть была. 
Были тоже такие моменты…


Я на метеостанции работал, я радистом и дежурным был. И однажды ночью в ясную погоду, мне из Симферополя передают штормовое предупреждение. Я сразу дежурному по полетам передаю, записываю фамилию, что между часом и двумя ночью будет туман, и он должен был прекратить полеты. А он посмотрел: «А, эти метеорологи все время!» Продолжил полеты, туман налетел, один самолет не успел сесть, садился в тумане, не видел огней, сбился. Хотя по радиопеленгу он шел, все равно сбился и повредил шасси. Сам цел остался, но самолет немножко покорежило. Утром сразу проверка, бегом сразу сюда к нам, журнал проверяют, а я передал. А наш начальник, капитан, дрожит: а вдруг это мы виноваты? Ну, сразу выдохнул.


— Как у вас сложилась потом жизнь, после службы?
— В 49-м году я демобилизовался в марте месяце. В августе уже поступал в Политехничесчкий Институт, из шести экзаменов пять на пятерки сдал, лучше, чем школьники. Двое лучше меня сдали, полностью на пятерки. Закончил Политехнический Институт, работал в УНИХИМе научным сотрудником, проектировали заводы мы, вместе с Евгенией Михайловной. В одной группе учились в институте и работали сначала тоже вместе, потом она ракеты проектировала, а я заводы.
Около 40 лет работал переводчиком в торговой палате, по вечерам, ночами. Шесть сборников стихотворений выпустил, сейчас седьмой. 
— Вместе мы прожили шестьдесят лет, — вступилась Евгения Михайловна. — Поженились мы в 53-м году, после окончания четвертого курса, и до сих пор вместе. Распределение получили в один институт, УНИХИМ. Ну я потом ушла, а Юрий Сергеевич так и работал. Две записи в трудовой книжке: поступил, продвижения по службе, и уволен на пенсию по возрасту.
— Почетный член профсоюза Газпрома, — смеются они, переглядываюсь. — Диплом получил, первую премию литературную получил два года тому назад в 2012-м году от Газпрома.
— Евгения Михайловна, а как у вас прошло детство в военные годы?
— Началась война, я пошла в третий класс, мне еще не было и 10-ти лет. Я отучилась два класса, а когда началась война нашу школу расформировали. И я уже училась в поселке, а в этой школе был госпиталь. 

Из военного детства очень запомнилась давящая угнетающая обстановка. Очень много приходилось помогать семье, потому что держали корову, огороды держали, сажали картошку и овощи. За счет этого хозяйства и удалось выжить. Это Кушва, гора Благодатная. Под конец войны там был лагерь военнопленных немцев, и что характерно, они уже ходили без охраны, офицеры их водили по поселку, они ремонтировали дома. И наши вот сердобольные русские женщины, в каждой семье же были погибшие и раненые, выносили кто-что мог: картошку, молоко, ну хлеба не было, кормили этих немцев. Отходчивый наш народ. Ну видимо, всеобщее горе воспринималось так, что немецкие то солдаты тоже подневольные.
— Да мы тоже, кончилась война, и с немцами общались, — добавляет Юрий Сергеевич, — они нам рассказывали, показывали фотографии, что вот у меня вот сын, погиб на фронте. 
— Ну чем мы занимались, дети. Концерты в госпитале были очень частые. Дрова заготавливали с родителями для школы: родители пилили в лесу лес, а мы около школы распиливали на дрова. После 5-го класса у нас очень многие ребята ушли в пту, в классе у нас остались три мальчика, остальные девочки. Десятый класс мы уже кончали в старой школе, потому что эта была семилетка, 14 человек был десятый класс. Вот такие урезанным количеством кончалась война. И когда мы в УНИХИМ поступили вместе в 49-ом году, попробуй тут не поверь судьбе, когда один из Сибири, а вторая из Предуралья приехали. И когда из нашего выпуска в УНИХИМ поступило 5 человек – это было большое событие, т.к. многих сотрудников забрали на фронт.
Ну еще вот Юрий Сергеевич занимался активно в УНИХИМе общественной деятельностью. Организовали они клуб ветеранов, выпустили книгу, архивными документами занимались, разыскали родственников, сделали там мемориальную доску. 


Хочется подчеркнуть, это было поколение активных людей! 
Что хотелось еще отметить. Выходных дней не было, папа косил траву для коровы по вечерам, но это далеко – 6 км. Вечерами работал, днем отпрашивался, давали день-два для того, чтобы скосить. Мне было 11-12 лет. Он оставался там косить по росе, а я ходила за продуктами домой 6 километров одна. За ягодами ходили. У нас подножный корм был. Начиналось все с пестиков сосновых весной, как-то вот приспосабливался народ.
-Как встретили победу?
-Это ликование! Дома не мог никто усидеть, все высыпали на улицу. Музыка, слезы, конечно, радость. – Чуть дрогнул ее красивый голос.
— Это все из переселенцев причем, — заметил Юрий Сергеевич.
— Да, мои родители были реабилитированы в 30-м году, были высланы из-под Москвы. Работали в Москве, поженились в 29-м году, а летом тридцатого под маркой «враги народа» в теплушке были отправлены на Урал. Это было принудительное выселение, дети кулаков, так что ли считали. Сфабрикованное было обвинение. Так они и не узнали, за что страдали. Реабилитацию получили много лет спустя после войны.
— А у меня по этой статье дядю расстреляли, он в первую мировую попал в плен и провел в Европе 20 лет.
И так вот тихо, спокойно и просто наш разговор стал перетекать в какую-то очень семейную встречу за большим столом. Евгения Михайловна и Юрий Сергеевич так легко дополняли слова другу друга, с таким участием слышали и поддерживали. Юрий Сергеевич, несомненно, был во главе, он был огромной гордостью и судьбой своей любящей супруги, а она так скромно улыбалась, поддерживая его каждым словом. Даже говоря, о себе, она не могла не подчеркивать его заслуг. Он готовил седьмой сборник стихов. А она гордо показывала нам маленькие изданные книги своего супруга, с любовью к каждой строчке читала его стихотворение. Сам Юрий Сергеевич опередил нас «я плохо читаю», но пусть от этого неповторимого никем уже поколения его стихи прозвучат пожеланием нам сегодня:


Цените жизнь, она нам раз дана.
А мы с ней скверно обращаемся нередко.
Ведь, наша жизнь донесена до нас через века
От многих тысяч предков.

Вернуться к разделу