Щелоков Александр Викторинович и Мария Алексеевна

Щелоков Александр Викторинович и Мария Алексеевна

- Я был в шестом ремесленном училище в городе Горьком, в Ленинском районе. Там была у нас полувоенная дисциплина, все ходили в форме, форма хорошая была, учились. А потом перед самой войной, там у нас военруки были, комендант нашего общежития был тоже военный, буквально где-то за месяц — два до войны или даже побольше их забрали, ещё война не началась. Комендант, который был у нашего второго общежития, он попал в этот… вот память вышибло!


— Ну ладно, потом вспомнишь, — поддерживала супруга. И только спустя немного времени Александр Викторинович вспомнил, что его бывший комендант попал в Брестскую крепость.


— Нам прислали Генкеля военруком. Полковник был, у него руки не было одной. А война началась 22-го июня. У нас была военная подготовка, я своим командовал общежитием, я был старостой. Около автозавода в Горьком. Там должна была пойти в наступление рота моя. Это было ночью. Утром закончичилсь у нас занятия, пришли в общежитие, а там как раз началась война, 22-го июня. 


— Ты спокойнее, спокойно-спокойно, — успокаивала Мария Алексеевна.
— А потом нас начали переводить из училища на завод, в цеха, на практику. Потом эвакуированные заводы – харьковский мотоциклетный завод, ленинградский мотоциклетный завод – сюда к нам приехали на «Красную Этну». Начали там заниматься. Мотоциклетный цех построили. Половину харьковского перевели на автозавод, а ленинградский здесь у нас остался. Выпускали мотоциклы, большие двухцилиндровые. Ну и с этого всё началось. 


— Мы пацанами стремились, чтобы нас в армию взяли скорее. А нас не брали – малолетки. А потом мы прибавили по годочку себе. Сначала пошли в одну часть на Мызе в Горьком. Нас там не взяли – молодые. Потом прислали письмо мне из дома, говорят, у нас подготовка началась к армии. Мы тогда домой удрали с завода. Здесь год прибавил себе, подготовку военную прошел. В 42-ом нас призвали уже в армию. Я попал в полковую школу в Горьком, на берегу Волги под Кремлем. Я ее закончил, у меня по стрельбе было отлично, фотография где-то лежит отличников, в ленкомнате висела. Потом был здесь набор в кремлевское училище в Москву, в пехотное училище военное имени Верховного Совета РСФСР, тогда оно называлось Кремлевское. Вот там был курсантом. Окончил, и нас, курсантов, на фронт. Там присвоят, говорят, звание. С этого началась моя война.


Станция Сухинич. Нет, там стояла кавалерийская дивизия. Забыл, — мельком махнул он рукой. — Она ушла в тылы под Москву. А, вот, станция Тихонова Пустынь называется, там формировался наш 23-й стрелковый полк. Ну вот отсюда и пошёл, минометчиком, 82-х миллиметровый миномет. Вот, значит, река Угра – пошли в ту сторону, Гороховка, вот это я помню. За Гороховкой попал в не очень-то хорошее положение во время наступления. В атаку пошли как раз, я за мину зацепился, и вот на левой ноге у меня было пять осколков. Ну это хорошо ещё, что я упал сразу, зацепился и упал. Прыгунки-мины были, прыгают и вверху разрываются. Если бы я не упал, то всё.
Потом сюда пошли, в сторону Ельны в Смоленской области. Вот перед Ельной ещё попал я, перепрыгивал траншею, а там такой меликий камешек какой-то сыпется, я ударился ногами, и всё посыпалось вниз, и я вниз, в трашнею. И вдоль траншеи двигаюсь, думаю, сейчас вылезу здесь. Ко мне на встречу идет какой-то человек. Смотрю – не наш, не в форме. И на меня со штыком, в грудь. Я штык-то отбил, и у меня вот шрам, — показывает на голову, рядом с левым глазом у Александра Викториновича виднелся шрам. — До сих пор помню, чувствую, как захрустело всё. Я давай сниматься со штыка, а второй расчёт минометный бежал сзади, увидели, и он стволом минометным его сверху врезял, и вот от башки кровь, всё на меня. У меня своя-то кровь, и эта на меня. Вот так вот получилось. 


Третье тяжелое ранение я получил под Ельной. Все на голову, всё время голова попадала. До сих пор осколок у меня в ней. Хотели здесь удалять, но профессор сказал, не надо пока, ничего не трогайте. Осколок 7 на 8 миллиметров. Он пробил череп, мозговую оболочку, а я закрылся вот так рукой, вот шрам здесь, вот это место как раз, — показывает на трясущуюся руку Александр Викторинович. — Он прошел здесь, здесь череп пробил. И потом очухался я. Сначала пошли в атаку, как называлась деревня под Ельной до сих пор не помню, левее Ельны немножко. Налетели, там весь колхоз с того села, на которое мы шли, находился. На лошадях, семьями, все. И вот наши самолеты налетели, штурмовики, и давай нас бомбить. Знают, что у батальона-то лошадей нету, они всегда в тылу. А тут начали, и вот я в ров спрятался, санинструктору подтащил там раненого. Мне некуда, я выскочил. Только выскочил, тут разорвалась ракета с ИЛа. Меня как бросило в сторону, а там телега. Я ударился о телегу, здесь вот пробито у меня, — показывает на затылок. — Не знаю, как это получилось. Когда очухался, смотрю, около меня цыплята ходят маленькие, — смеется он. — И вот нам уже наступать-то некуда, потому что люди-то погибли все. Вот так вот. Катюши подошли, ещё дали по селу там на горе, куда должны мы прийти были, взять село. Дали, и немцы отошли. Потом отвели нас, потому что людей-то не осталось, отвели нас в тыл немножко, на старые огневые позиции. Там как раз было тихо, потом заметили нас и вот накрыли нас минометами, шестиствольные минометы были у них. И вот я третье ранение получил в голову. У меня фотографии есть этого осколка, 7 на 8 миллиметров. Подходящий. Если бы палец не зацепило, значит, он по мозгам бы дал. Он впился бы в мозговую оболочку, и всё. 


Вот так вот получилось. Потом я прошёл в сан.часть. Со мной плохо. Я помню там дорога шла, я зашел туда и воды напился, пить захотел потому-что. У меня одновременно были ранения в голову, в ягодицу, здесь тоже остался осколок, там торчит. И здесь вот осколок вышел у меня. Меня дорогой там подобрали, я уже был без сознания. Дня через два-через три я пришел в себя только. На машине, говорят, подобрали. Ребята там лежали тоже. Десять месяцев почти лежал в госпитале. Потом там часть формировалась, из госпиталя туда направляли тех, кто имеет образование техническое. Ну у меня ремесленное было, средне-техническое. И вот туда забрали. Это уже было на Ленинградском фронте. Всех, кто специальность имел забрали в ту же дивизию, авторемонтная база формировалась. Новые машины пошли американские: студебеккера, интернационал машины были, форды — надо было ремонтировать. А то у нас там все время в этой дивизии такая техника была, что… Трактора С-60 были. Ну вот меня туда направили, дали мне группу ремонтников, я ездил с ними по частям, ремонтировал машины. И всё. Здесь сначала дивизия прорыва, РГК, Резерв Главного Командования, Сталинградская ордена Кутузова, ордена Суворова дивизия прорыва РГК была. И вот нас с севера туда, с Карелии бросили на юг, на Румынию. Делали прорыв. Белоруссия-то раньше была. Я был в госпитале, ездил по частям с Мещеряковым, у меня солдат был ещё, ездил с ним, обработку делали. Там много всего, разве запомнишь всё. 


Здесь в Румынии Кишиневская группировка была окружена, как раз мы на этом прорыве были. Отсюда пошли: Румынию прошли, Трансельванию и Венгрию, под Будапештом, Будапешт, Балатон — вот эти я помню хорошо, потому что я уже ездил в более-менее таком состоянии, сообразительном, голова более-менее уже стала. После Балатона на Вену. За Веной прошли Брно. Много, не запомнишь всё. 
Войну закончил в Альпах. 13-го мая закончилась она для нас, не 9-го, а 13-го, последняя группировка была разбита. А потом в Румынию обратно перевели нас, в Сибиу. Из Сибиу в Россию приехали через год. В Харьков приехали из Румынии, в Змеево. А там через речку Замостье. В Замостье меня оставили с группой солдат, часть переехала в Харьков на Холодную гору. Потом где-то месяца через два и меня туда перевели. На этот раз на стадионе мы стояли со своей группой. Оттуда под Киев. Когда мы грузились, сообщили, умер Михаил Иванович Калинин. И нас под Киев, в городишко между Киевом и Белой Церковью. Там дивизия расположилась. Штаб был, где мы стояли. 


В 46-м году демобилизовался. Работал механиком в МТС. После этого снова меня призвали в армию, в апреле 51-го года приехал сюда, в Свердловск, в военный городок на улице Коммунистической. Он и сейчас там стоит. Вот я в этом военном городке с 51-го года до 2003-го служил. Так что у меня выслуга-то большая, длинная. 
Все благоустройство городка – это моих рук дело. Работал я и газосварщиком, и электросварщиком, и ремонтировал электростанции — всего полно. Специальностей столько… — смеется Александр Викторинович. Разговор так незаметно, держа его за руку, подхватила супруга: — Подрабатывал: и телевизоры ремонтировал ходил по знакомым, и машины ремонтировал, сварщик, и слесарь. В общем, какие только есть специальности, наверное, все делать умеет, — с явной гордостью рассказывала она.
— А какая для вас самая памятная награда?


— А кто его знает! Вот «За боевые заслуги» две серебряные, Отечественная война I степени, плюс ещё «За освобождение Карелии», да всяких полно. А на фронте нас из семьи четыре человека было. Отец был ранен под Сухиничами под Москвой, а второй брат ещё 18-ти лет ему не было, он погиб, Духовщинский район, под Вязьмой. Третий брат, нас три брата, воевал с японцами, с корейцами. Отец пришел раненый, был пулеметчком, и брат тоже был пулеметчиком. Всяко было: и хорошо, и плохо.
— Рассказывал, как в болоте стояли несколько суток по колено в воде. Внукам рассказывал, детям рассказывал. Он старшиной демобилизовался, а тут кончил прапорщиком. Предлгали ему заявление писать, отказался.


— Я отказался: не надо, говорю, ничего мне. А всё, кто служил сверхсрочно, участиники войны – присваивали звание офицера. А мне ничего не надо! – гордо заявил он.
— Он всё думал, вот прослужу столько-то, и на гражданку уйду. А потом уже всё так не мог.
— А как вы встретились?
— Он демобилизовался, я работала у них в средней школе учительницей, в начальной школе. Вот там встретились. В 47-году мы поженились.
А у нас семья такая музыкальная была вся. Вот олимпиада была областная в районе, семья Щелоковых. – показывала она нам семейный альбом. — Братишки вот — нас трое, отец. Отец играл на гармошке хорошо. Младший брат тоже играл на гармошке, а вот петь не мог. И вот на олимпиаде мы получили первую премию. Потом отец работал завклубом. 
А он на чем он только не играл: и балалайка, и гитара, и мандолина, и пианино, и баян. А пел как!
— Гармошку, вон, подарили мне на 50-летие в части. А баян здесь я покупал.
— Мария Алексеевна, а вы тружеником тыла были, получается?
— Да, сначала я училась, заканчивала среднюю школу. Когда восьмой класс закончили, нас направили летом из колхоза строить дорогу Москва-Казань. А тогда, ведь, строили дорогу все вручную. В общем, досталось как следует. А потом закончила десятилетку, начала работать. Меня отправили в детский дом, где находились эвакуированные из Ленинграда дети, и меня к ним назначили воспитателем. Мне было 17 лет. Это было в 43-м. А в 45-м меня к ним в школу перевели учительницей. Я училась потом заочно, закончила педучилище. Так работала всю жизнь.


Как раз война шла, пока мы учились. 
Я помню один эпизод. У нас выпускной вечер был в 10-м классе, колхоз выписал нам муки немножко, чтобы хоть порадовать нас. Мы же работали все лето, и дорогу строили, и всё. У нас через речку мост был, это от города Горького 120 километров. И мы вышли попрощаться на этот мост, ещё ребята были с нами, трое, ещё не брали их на фронт, с 26-го года рождения, один с 25-го был, и Горький начали бомбить. Вот в тот момент как раз все видно было. И мы стояли и думали: господи, кто будет жив, как будем жить, не знаю. Ну вот такая война. 


А когда кончилась война, я работала в детском доме. Дежурила ночью, пришла и только легла спать, ко мне подходят: «Мария Алексеевна, Мария Алексеевна! Война закончилась!» Ну все вышли на улицу, дети, все. Все радуются, что за нами, может, папа с мамой приедут. У меня группа была мальчишек, мне почему-то мальчишек дали. Я самая молодая была, все уже со стажем были воспитатели и учителя, а мне вот дали мальчишек. И вот мальчишки все ой, как радовались, что война закончилась, праздник был. Вот так вот.


Ну тут как-то, понимаете, детский дом снабжали продуктами хорошо. Хлеб, правда, давали по норме, но привозили чистый хороший из пекарни районного центра. Воспитатели ездили, колхоз давал лошадь, в сани запрягали или летом в телегу. Конечно, давали лошадку такую, которая еле-еле, уже не работает там у них. Вот утром уедем, вечером обратно приезжаем, привозим хлеб и там какие-то ещё продукты. Вот так жили. Особенно тяжело жилось в 46-м году. Тут была засуха, и голод был везде. Урожай был плохой, картошка даже плохо выросла. Вот тут тяжело людям было. 


— А где мои документы? — прервал ее Александр Викторинович. Все это время он тихо слушал, опираясь на стол. И Мария Алексеевна тут же встала за его документами. — 14 благодарностей Сталина.
— Это вот во время войны он, у него где-то еще красноармейская книжка есть, – показывала она нам фотографии супруга. Она очень аккуратно доставала их из файла. Переворачивала каждую и укладывала нужной стороной на скатерть. А Александр Викторинович спокойно следил за происходящим. Заметно было, он изрядно устал от рассказа, но с большим доверием к нам ждал семейной фотографии. 
Они такие похожие на этом снимке.

Вернуться к разделу