Рожук Иосиф Трифонович

Рожук Иосиф Трифонович

- Мы, мальчишки и девчонки, в каждой семье же была корова-кормилица, по дорожке вдоль кладбища на веревочке пасли коров. Земли на Украине было немного, вся была пропахана. В воскресенье утром мы рано вставали в селе, жили мы Винницкой области, Брацлавский район, на Южном Буге. И где-то часов десять, тогда часов у нас не было, ориентировались по солнцу, когда обед, коров гнали на дойку, ну и сами кушали.
Показать полностью.. И в этом время летела армада самолетов, много-много, небо закрыли, и такие подтеки, и с крестами. Мы сразу поняли, наши самолеты это «трррр», а эти воют и воют, страшно, это на Киев сюда, на Бровары бомбить, 22-го. Но мы не знали, что война началась. Когда уже пригнал корову домой, у меня тетя жила за 12 километров и решила к нам прийти. Шла через железнодорожную станцию Каролина, и уже Молотов выступал в 12 часов. Я пришел, она отдыхала, а мама говорит: «Сынок, война». – при этих словах Иосиф Трифонович скривился, отчаянно пытаясь сдержаться, пару капель скатились из его глаз, и он покраснел, но не подав вида, продолжил. — Потом, вечером, мужики ложились, слушали землю. Понимали, что это далеко. А на второй день уже была мобилизация. Один офицер, командир тогда, в отпуск приехал в субботу, а уже в воскресенье надо ехать. Страшно было. Три года, считай, в оккупации наша территория была. Война началась 22-го июня, а уже 18-го июля немцы были у нас.

Ну так в колхозе и работали: подсолнухи, кукуруза. Как люди работали, так и работали. Трактор пахал. А мы — мальчишки. Там железная дорога проходила, подъем километра три и спуск. Самолеты гонялись, бомбили, обстреливали. Они господство захватили в небе и все. Наши красноармейцы по полям, по лесам. Каска, противогаз, шинель. Шли и на машинах ехали. До 18-го числа всё отступали, всё на восток, на восток. Там у нас лагерь был, строили аэродром запасной в одном селе, заключенных вели. Как раз дождь прошел, лето жаркое было, июль месяц. Мой брат даже двоюродный сидел – что-то своровал в колхозе, три года дали, работал. И другой родственник охранял. И как ушли, так и всё — ни слуху, ни духу. Так. Война, да.

Три друга нас было, соседи: Саша, Вася и я. Они постарше чуть меня были. Эвакуация началась, гражданские, кто на машинах, кто на подводах, кто на тачках, даже свиней гнали, все за Днипро, за Днипро. А они ж на машинах все. Никто пешком не шел. Машины, ну вся Европа. Чехословацкие дизеля мощные, день и ночь ревут, слышно за лесом нам. И вот мы решили соседний колхоз, там какая-то выемка среди поля, и трава сильно хорошая росла, мы знали. У него бабка ушла, закрыла. Я взял два мешка, два серпа, и мы пошли с ним. А Вася и еще одна девчонка свиней колхозных пасли. И Вася с нами еще пошел. Ну женщины работали, трактор там пахал. И мы, когда зашли, а там диверсанты немецкие. Их парашютом дальше сбросили, в лесу прочесывали милиция, военкомат, другие ребята. А они здесь в пшеницу спрятались. И мы как сунулись туда, поняли, и назад бежать. Но они не тронули нас. Мы побежали, и женщины все побежали. Потом сообщили. Сразу милиционеры подъехали, а у нас там косари косили клевер, много мужиков было. В общем, завязалась бойня, перебили шестнадцать диверсантов.

А потом я приехал в селенье. Все в центре, машины идут. «Дядя, вам что? Замаскировать машины?» Давайте, ребята. А у нас же буйно всё растет. «Что вам, ребят?» — «Да если у вас есть гармошка, нам Катюшу сыграть, больше ничего не надо». Потом кавалеристы, летчики ехали на машине. Вечером остановились, магазин тут, сельсовет, и несколько коробок нам шоколада. В драку я с ними полез, ну, в общем, раздали поровну.

Потом молодежь гоняли за Днипро. Потому что не всех успели мобилизовать, оставались ещё 23-й, 24-й год, 25-й, 27-й. Я 28-го. Поехали в район, там комиссия района медицинская, уже готовили отправлять. Народу со всего района собралось, парк там красивый, здание райисполкома там располагалось, оркестр играл, детдомовские пацаны, хорошие мальчишки, хорошо играли, в морской форме. И два самолета как налетели. На шоссе машины шли, они их бомбили, обстреливали, а кажется вот-вот. Народ как двинул, меня свалили, побежали, паника. А потом машины остановились, у нас воду заливали в радиатор. Я говорю: «Куда, дяди, едете? – На Винницу. – Ну меня довезёте до Чухова?» И я с ними поехал.

Потом мы прибежали домой, слышно стрельба, наступают, снаряды рвутся. Я прибежал, говорю: мама, никуда не ходите, и побежали. А там артиллеристы на горе. Село как бы в котловане, речка Устюг впадает в Буг, село расположено на этой речке и по Бугу, и с той стороны, и с этой. На гору прибежали, там артиллеристы окапываются. «Дяди, бой будет?» — «Будет, ребята, будет. Только мы не знаем, где немцы.» — «А мы сейчас узнаем!». А у нас 400 лошадей было, молодняк. Специально выращивали для красной армии, ну так они и остались. Мы на конюшню, там никаких уздечек, ни седел, уже там никого не было, сели и помчались. Проехали одно село, потом Березино приохали, только выехали за это село, и эта армада: впереди мотоциклы, машины, танки сзади всё поле заняли. Ну и увидели, видимо, нас, начали стрелять. Лошадь у меня убили, она упала, намяла мне ногу. Но потом ребята мне помогли, на одной лошади мы ускакали. Ну пока приехали уже артиллеристы всё побросали, и машины. Ну они в окружении, немцы уже пошли по шоссейным дорогам, и оттуда пошли, ну они в общем в Буг побросали. Потом мужики трактористы трактор подогнали, повытаскивали машины, жен возили да детей, катались на этих машинах. И тут раз, немцы. И забрали эти машины. А сестра работала в магазине, до войны кончила техникум, и вот они приехали и чего-то им захотелось в магазин. И сразу эти шестерки, и послали. Она, конечно, испугалась, прибежала. Открывает один сосед, «немцы, говорит». Она Комсомолка! Ну открыла, а там уже ничего не было, но уж торговала до конца. Там булавки были такие: Ленин, Сталин. А они здоровые такие, жирные, рыжие фашисты, рукава короткие: «О, Ленин, гут, гут! Сталин, гут, гут!» Потом собрание, избрали старосту, трое полицаев. Ну там быстро всё, и уехали. Каждый садится на машину и едет, все они шофера были, подготовленные. Потом собрание собрали в поповском. Церковь у нас была, так и называлась школа поповская, что при попе, тогда учились, церковно-приходская. Потом уже при советской власти построили хорошую. И эта школа работала тоже, я даже в этой с первого класса учился. Ну в селе дом культуры построили, духовой оркестр был, струнный оркестр. 
До войны уже неплохо стали жить, потому что землю подняли, трактора появились, и урожаи пошли. Осенью уже целую повозку везет зерна, пшеницы, ну что выращивали, то и давали, по три, по четыре килограмма. Люди птиц завели, свиней, ну коровы всегда были. В общем, жизнь пошла нормальная. Молодежи было много, школа была семилетка, многие пошли в училище военное. Летчики были, даже до полковника дослужился один. Ну ребята, действительно, были патриоты. Они ушли, и не вернулись, – плакал он. — Вот такие дела.

Потом уже, когда кавалеристы отступали, их и бомбили, и обстреливали, там несколько лошадей убитых осталось, красноармейцы. И одна лошадь такая красивая, там клевер был, и как-то она туда попала и вокруг всё она поела, но у неё нога была ранена. А мухи же, мухи. Брат там пахал – тоже такой же мальчишка, одноклассник водил лошадь, брат попросил мой две лошади. Ну приехали на лошадях три человека и сказали: тот мальчишка, ты уходи, брат тоже, а мне с лошадями, и он на свою лошадь сел и они тоже на лошадях и поехали в центр села сюда до сельсовета дошли, они поехали домой, дали им попрощаться, потом сюда привели его, и одну пулю – всё, расстреляли. Партизан, оказывается. Чего там нашли – не знаю. Потом заехали на колхозный двор, повозку запрягли, сторож помог, и поехали к старосте. Вот того надо было гада убить. Вывели его, лупили, потом брали, что у него было, потому что кормить партизан надо было, это всё погрузили. День-то короткий, ночь длинная, и мы поехали-поехали, ещё в одно село заехали, там молотилку сожгли, потом по пути ещё в одном селе сожгли, в Каролине сожгли, потом там Будки село, сожгли, и в лес Яковецкий приехали, они всё это сгрузили, и теперь езжай домой. Я приехал, а тут уж понаехали какие-то казаки, полицаи, немцы. Ну я ж не знал. Приехал, в ворота заехал, лошадей расплел. А мама через дорогу пошла по воду к колодцу, а уже едут четыре человека – бричка, два полицая и два немца. За мной ехали, потому что они знали. И мама сразу… – на этом он оборвал свою речь и все свои силы направил на то, как сдержать слезы. — Я убегал. 

А там у нас когда-то погреб был в огороде, и он как-то не полностью его складировали, там щель была, и я в эту щель. Уж они бегали-бегали, и так меня не нашли. Стреляли. Потом я через какое-то время убежал.
А уже в 42-м году в Германию отправляли молодежь, с нашей улицы много парней и девчат поехали. В Немиров — это наш район был. Брацлов-то отошел к румынам, они хозяйничали по той стороне, а здесь немцы. Пограничники ходили. И вот когда приехали туда в Немиров за 18 километров, в июне месяце в 42-м, уже поезд стоял. Вагоны, крик. Потому что они загоняли в вагоны, те в вагонах кричат, и родные, родители. А жарко же было. Стоим, и немец бежит, пьяный, запенился, с карабином, и прямо на маму. Я оттянул маму, а там мужчина напротив неё, он ударил мужчину в голову, тот упал. Страшно было.

А потом у нас в 41-м квартировались, школа была, учителя были с других сёл. И наши были, но большинство — других направляли сюда. В 41-м поселилась учительница с мужем где-то в августе. Я же не знал, а его оставили специально. Хорошо рисовал карты, способный был. А там на улице Набужной женщина жила. Она такая симпатичная была, сведения собирала. Немцы останавливались, потому что ехали без конца, там выйдешь – дорога, машина останавливается, пилотка – две кисточки, четыре кисточки, там итальянцы, испанцы, румыны, венгры, кого только не было, и поляки были и болгары были. Но мы-то откуда знали – немцы, так немцы. А оказывается там вся Европа воевала.

И один раз она мне дала записочку, у меня тетя жила на той стороне в домике на курячих лапках. А мухи, скот же, коровы тоже. Как раз я в обед пришел, она говорит: «Ты, сынок, иди отдохни». Какое отдохни, столько мух там! Я говорю: «Нет, тётя, я пойду.» И пошёл. Только штанишки снял, а берега гористые, смотрю – три немца стоят на том берегу, и собака рвётся, но это высоко так. Конечно, я пошел всё равно, только я пошёл против течения. Бегу, а камни скользкие, бегу, падаю, но всё равно бегу, собаку боялся. Выскочил на берег, там заросли, буйно всё, потому что каждую весну ил несёт. Как джунгли: и кукуруза, и подсолнухи. И я выбежал на гору уже, а там ячмень. Я как пригнул туда, и сердце чуть не разрывается. Прижался к земле и слушаю. Собака не бежит, тихо. Полежал-полежал, потом слышу – кто-то идёт, но мягко. А у фашистов кованные сапоги. Кто-то мягко так идёт-идёт, и говорит: «А чого це ти в мій ячмінь заліз?» Я лежу. «Вставай!» Я так поднялся – стоит мужик, здоровая чёрная борода такая, молодой, а завёл бороду. «Вилазь! Чого у тебе там?» Ну у меня там мыло было, соль. А туда мы фасоль продавали, табак сеяли, сами делали и на стакан я продавал, масло иногда продавал, а покупал мыло, спички соль – такое, что необходимое. «Пополам, пополам!» Забрал у меня. Я всё, убежал. Вот такое было. Потом школа открылась, немножко, месяц-полтора что-то поигрались, и закрыли школу. И они ушли, эта учительница с мужем.

А потом уже в январе в 42-м году мы с соседом поехали в Немиров, и когда ехали немецких танкеток шло много, а с другой стороны грунтовая дорога – наши обозы шли. А я не понимаю, спрашиваю: «Федь, чего такое?» Он говорит: «Я не знаю». Оказывается, какие-то наши предатели шли. Целые обозы, кавалерия, и тут же немцы. И десять человек повешенных. И этот, Лёня его звали, кто-то его предал. 

А потом в 42-м году немцы строили дорогу. Рельсы провели, вагонетки, песок, щебень везли сюда, но в основном вручную. Сначала даже били, «Arbeiten!», а потом как-то уже привыкли. И пленные работали, с Каролины сто человек и с Самчинцев тоже. В лагерях они были, тоже работали. А мы трое: красивый парень, высокий, здоровый, Вася и я – воду возили. Наши лошади, повозка, и две бочки. Село Слободка, мы там журавлем из колодца наливали воду и развозили, потому что жарко, лето. Ну мы уже знали и тех, и тех. С Каролины походная кухня, лошадь у него такая здоровая была, и вот едет кушать им везет, и черпаком ее под хвост! Вот такие немцы. Потом привыкли, они уже нас знали, Ваня, Стёпа, пленных знали, и они нас знали. И вот воду развозили, один дядя Ваня говорит: «Передадите, что всё готово, завтра, во столько-то.» И вот они немцам обед привезли наши отсюда, с Каролины, а оттуда ещё не привезли. И когда немцы стали кушать, сели, автоматы, винтовки отложили, пленные навалились, и давай их. Быстро, мгновенно. И полицаи тоже с пленными бежали, наши полицаи, но они были не предатели, и на машины. Потом немцы очухались, стрелять начали. Где-то через три дня нашли эти машины, но больше никого уже, в партизаны все ушли. 
Приезжаем, там были инструмент, лопаты. Черенки порублены, и написано: «Партизан. Партизан».
Ещё когда с одним товарищем помоложе меня пахали, лошадей надо было отвезти на конюшню, покормить их. Приехали на конюшню, сторож говорит: «Угнали в поле лошадей.» А в какую сторону он не знает. И вот мы поехали. Ездили-ездили — нет, никого нет, не слышно. Возвращаемся назад. А свинарник был большой, колхоз был богатый. И свиньи кричат. Ночью свиньи кричат, чего это такое? Палки у нас были, привязали как ружья, и по-русски: «В чём дело?!» и ногами стучим. Сторож выходит: «Ась?» — «Что там творится?!» Всё притихло. Ну мы думали там такие гады были, кулачьё вернулось, а если поймают? Мы быстро смылись. А на утро я ещё спал долго, просыпаюсь, мама говорит: «Сынок, партизан было столько! Пушки там!» Это нас-то двое пацанов! – и тут он от души рассмеялся, как тогда, по-пацански.

Это ж так люди ждали. Били, били, гады, издевались. Творили, что хотели. Особенно полицаи, сволочи, последнее забирали. Вот такие дела. Потому уже у нас отряд стоял, где-то уже к зиме в 42-м году, где-то человек 50 на нашей улице, мы ближе к лесу сюда. У нас двое было, два Бориса в сталинградской немецкой форме без знаков различия. Это командиры были, у одного пулемет был немецкий, сумка с дисками, карабин, и по пистолету у них было. Они вечером собираются и переходят по льду Буг, проходят лес, и вот эта дорога главная шоссейная, где день и ночь машины ревут – на фронт, с фронта, и они начинают лупить их там ночью. И движение прекращается. Стрельба там. И они возвращаются, там и оружие и чего могли прихватить с собой. Один раз собрались они, а двоих нету. У них хата большая, две половины, я побежал. А хозяйка, где они находились, постирала и им белье, а оно мокрое. Ну нашли, туда-сюда. В общем, они приходят, днем отдыхают, а мы все кто-куда смотрим. Один раз я поехал, там кукурузу убрали, кочаны остались. Я косу взял. Лошадь у меня была. Сначала лошадей не раздавали, а потом раз – раздали. Я смотрю, кто двух ведет, кто трех, кто как нахватал. Я прибежал на конюшню, там две лошадки молоденькие, я этих забрал. Ну потом у меня своровали их. А как-то утром встаю, смотрю – лошадь стоит, запуталась поводом. Как он, откуда взялся? Я его быстро в сарай завёл. Ну конь был! 

Мельница была у нас, она уже не работала, и родники. Туда все водили, вода чистая. Они уже выезжали, а я только заехал. Ну попоил, выезжаю – немцы. Уже едут, спускаются с горы. Увидели меня: «Стой!» Я стою. И как рванул! Стрелять начали. Ну в общем я быстро сюда приехал, спрятал. И уже выскочил, тут девчата семечки лузгают. И они едут: «Вы не видели?» Там полицай был. «Нет, не видели.» А потом один меня узнал: «Это ты?» Я раз, и смылся. Такое было.

Там на той стороне был лагерь еврейский. Там село Грабовцы, а тут карьер был, ближе к нашему селу. Каждое утро их ведут на работу. Деревянные подошвы. Много их. Молоточки, и вот они щебенку крошили. А румын мало было. В то время думаю: «Елки, вас столько! Мужчины. Так нападите! Всё равно же вас убьют». Нет, покорно! – с явным непониманием развел руками Иосиф Трифонович. — В общем, шесть евреев я направил. Только им дал направление, а там уже родители, соседи, мама. А они вшивые были, грязные, замученные. Ушли. Куда ушли – не знаю. Партизаны. Вот такое было.

А на нашей стороне прямо проруби рубили зимой, раздевали наголо, и туда их. Даже патроны жалели. Да, страшно… Вот такие дела.

А дальше что? 43-й, 44-й год?
А там уже когда один раз с этим отрядом я всё-таки попросил командира. Мама просила: «Не надо его брать!». Они отказывали.
Показать полностью.. А потом один раз уже вышли, я говорю: «Я пойду с вами.» Ну ладно, только с условием: перейдём Буг, в лес зайдешь, а дальше не пойдешь, там ждать нас будешь. Перешли Буг, они ушли, а я остался. Потом смотрю, зима, снег, какие-то тени перемещаются. Засаду готовили румыны, в маскхалатах. Я побежал сколько было сил. И уже слышу они стреляют, бой идёт, я прибежал, доложил, так и так. Там была другая тропа, я их повел этой тропой, и так спаслись. Они два месяца были. А потом румыны наше село окружили, я партизаном уже был тогда, поставили там пулеметы. Человек 40 наших. Там стоял дом, балка, и я. И надо же, в этом дому решетки поставлены, лесник жил. И вот туда всех и допрашивали: где партизаны, где партизаны? Били там. Но одна девчонка, она ходила на ту сторону, там родственники были, её сестра замуж должна была выйти. А румыны там сделали такую строгость: если к тебе кто-то пришел незнакомый, ты должен сообщить в комендатуру. Если не сообщишь, значит тебя тюрьма, и в общем издевались там. И она пришла, выпила там, рюмку дали, и тут переодетые бедные такие, пленные, и спрашивают. «Да, у нас полно партизан, и мой брат.» Его тоже Иосиф звали. И, в общем, болтала, болтала. И вот они решили окружить. И она все-таки повела. Били ее тоже. Повела. Там семь домов стояло. Но там были партизаны, да. И вот они, чтобы самим не идти, там ловили, спички дают и иди, мол, поджигай. Ну те, конечно, тоже убегали, не стали поджигать. А потом уже один партизан вышел на улицу, а в это время румыны сюда. Он как увидел, сразу гранату бросил. Первый взрыв, потом началась стрельба, три дома сгорело, гражданские погибли, партизан в плен взяли. В общем, сорок человек угнали туда, по льду через Буг в их тюрьму, там в Брацлаве тюрьма была. Туда попал и этот брат Иосиф, потом вот этот парень, с которым возили воду. У нас две мельницы было, возле нас кирпичная, и деревянная мельница была, не работала. Воды нет, и лёд. И один там Пекарский Янко стоял крайний, он понял, что убьют, конечно, расстреляют. И он как рванул под этот лёд, стреляли-стреляли. В общем, спасся. А Иосифу руки ломали, ноги, и в общем расстреляли. Так сестра его… так всегда три кучки, трава всегда растёт, выделяются три кучки. Погибли, да. Остальных тоже мучили в этой тюрьме, издевались. Тоже звери ведь. 

Главное солдаты длинные такие, офицер маленький, а фуражки – во! Им только цуйка да тутун (выпить и закурить – прим. редакции). Это воры ж те ещё были, грабители.
Да, война есть война. 

Отрядов было много. В основном до 42-го уходили на восток, леса-то маленькие. А немцы, везде шеренги, шеренги, прочесывали леса. А уже в 43-м шли на запад. У нас организовали бригаду имени Сталина. У нас был первый полк, остальные роты были отдельные. Полк «За батькiвщину!» назывался. За родину. Как сейчас Бандера тоже за батькiвщину. А бригада имени Сталина была. Там был сахарный завод у нас и спиртзавод. Ну надо было спирту: были раненые, больные. Да и сахар тоже надо: нужно было как-то кушать и жить. Так я был связным командира шестой роты. Там был Волошевский Владимир Степанович, я у него был связным. Ходил там. На заводах работали люди наши. Были раненые, я ходил узнавал. Люди же всякие были — и боялись, и враги были, и наши советские люди шли на страх, на риск. Трое раненых было. Это село Будки, оно почти в лесу. По десять дней находился раненый у одной хозяйки, в одном дому, потом к следующей. Кормили там, поили, ухаживали за ними. Саша был раненый в руку, капризный такой. Потом вообще слепой был, снарядами обстреливали, контузию получил. Ну и ещё было два больных простуженных. Я охранял же. И что-то мне надо было на станции, там станция Каролина недалеко. И я только вышел, слышу машина ревет, а это немцы ехали сюда облаву делать. Кто-то выдал их. Я побежал. А у меня была только винтовка румынская и пять патронов. Всё, больше ничего не было. Потому что не было боеприпасов, как доставали только. А они уже едут. А мне чего оставалось, я начал стрелять прямо по кабине, в колесо. Машина свернула в кювет. Ну успели убежать раненые, спаслись. Вот такое было.

Да много чего было, боже мой. Потом сахарные заводы потому что не успевали работали долго. Даже свекла уже была мороженая, но всё равно работали цеха. 

Да, всё было.

Идешь так, улица длинная-длинная, а школа на той стороне, 8 километров. Иду, и как раз, не доходя дороги, там машина. Редкость — машина легковая проехала. Я пошел-пошел, захожу в школу, вижу: «Победа! Победа! Победа!» Я назад вернулся, идёт солдат на костылях. Это с нашего села люди. Догнал его, идём с ним. А там с нашего села, женился когда-то давно, там жил дедушка. «Пойдем, пойдем ко мне, Победу будем праздновать!» Зашли. А он такой вонючий-вонючий [смеется], но пришлось выпить за Победу. Потом я уже Лёне говорю, ты оставайся, а я побежал, сейчас приеду на подводе, заберу тебя. Приехал забрал его, потом побежал в клуб, там уже ровно песочком посыпали, уже всё, праздник. Тут побыл, потом пошел на огород, огород копал. Потом ребята прибежали, давай, в соседнем селе Городница кино привезли. Картина была «Она защищает Родину». Ещё там были. В общем, был день насыщенный, Победа была.

Когда освободили нашу территорию, некоторые мужчины ушли в Красную армию. Многие были раненые, больные по больницам. А уже весна, лошадей мало было, пахать не на чем было, тракторов не было. На быках сначала пахали, потом уже лошадей пригнали сюда с России, зерно привезли. В общем, власть думала, как жить дальше. Работали сильно, крепко работали. Уборка была на подводах, и на быках, и на лошадях подвозили к молотилке. Женщины снопы вязали большие. Женщины, старики да дети. Потом уже на станцию отвозили по десять, по двенадцать мешков. А мешок тяжелее меня. Привезёшь там за девять километров эти мешки сам, и по трапу идешь, а кладовщик кричит: «Давай, выше, выше!» Упадёшь. По две ходки делали. Тяжело было.
Потом уже в октябре пошёл в школу, в Брацлав. На румынской стороне дети учились. На нашей не учились, а там учились. Я пошел в четвертый класс. За три года я уже всё забыл. Потом в 46-м году на Донбасс, угольные шахты. Лес рубили, сами вывозили, сами грузили, и сами сопровождали в Горловку, спускали на веревках туда по стволу. Два года я работал на шахте. В посевную в колхозе работал, а как зима так всё, на шахту работать. Всё было взорвано, всё было разрушено.

Уже в армии медаль председатель вручил нам двоим за восстановление угольных шахт Донбасса, партизанскую медаль, и за труд в 46-м году. Три медали уже у меня были. Своровали в каптёрке [смеется]. Пропали, всё. Справку, конечно, дали. Вот такие дела.
Потом после армии на целину поехал в 55-м году в Казахстан, в Костанайскую область. Там морозы были – 56, 57. Поезд шел Львов-Костанай. Костанайская область такая огромная. Вообще территория в Казахстане огромная, сутки надо ехать по одной области. За сотни километров ничего нет, голая степь. Приехали, сошли с поезда 40 человек нас. Буран! И никого нет. Какая там станция?! Землянухи какие-то там и всё! Даже здания вокзала нет. Это разъезд был 76-й, потом его назвали станция Челгаши. Стоит мужик здоровенный такой в пальто, пьяный-пьяный. Мы его окружили, и он говорит: «Я — директор совхоза имени Олега Кошевого, Матюшенко!» И развезли нас. Казармы назывались, где железнодорожные рабочие жили. Трое суток нос не высунешь. А потом на четвертый день – морозы, морозы! Ну там трактора уже были, палатки были, вагончики. Кое-как завели трактора и поехали за 60 километров. Приехали и давай искать колышки. Ничего нет – голая степь! Палатки поставили, по две буржуйки, уголь привезли, дрова были, по два человека дежурили. Палатки такие двойные, армейские. Вот так ляжешь, и примерзают волосы, морозы ужасные. А хлеб привозили со станции, там пекарня была, так хлеб рубили, и каждый на буржуйке грел. В основном консервы кушали. Лагерь был, заключенные, так у них целый табун скота пасся, их мясом кормили. Они жильё строили, домики на четыре семьи. Продувало так, с вечера натопишь, а утром вообще холодрыга. Четыре года работал на тракторе, на комбайне, был помощником бригадира, бригадиром. Потом в 59-м переехали. Строился Карагандинский металлургический завод, потом комбинат стал, ну и город строился, тоже ж голый. И так мы прожили там в совхозе четыре года, и там 41 год. Сорок пять лет в Казахстане прожили. Летом жарко. В конце мая там уже всё выгорело, всё. Мы целину поднимали как раз сильная засуха была в 55-м. А в 56-м сеяли. Ну как пошли дожди, тепло, и пошло… Клетки были по 400 гектаров: так два километра, и так два километра — клетка называлась. Выйдешь – море пшеницы! Убирали осенью, зимой возили. Не было же ни складов, ни элеваторов, ничего же не было. Прямо в бурты засыпали, вот такой слой прорастал, остальное сухая пшеница. Море пшеницы было, действительно. Да, трудно, конечно, было. Ну там сезонная работа: отсеяли, подремонтировали, всякая уборка, и всё. Это не то, что на заводе. 

Потом, когда переехал в Темиртау, на стройке на бульдозере работал, на экскаваторе. Двадцать семь лет я проработал на стройке. Потом перешел на коксхимпроизводство, слесарем работал в бригаде. Потом троса плел уже сам, самостоятельно работал. В 88-м я ушел на пенсию, и ещё работал до 2000-го, не выходил на пенсию, всё работал и работал. А чего делать?! Остальные остались без работы, когда развалили страну. Только вот этот комбинат. Было три строительных треста, всё: работы нет, финансирования нет, ничего не надо. Вот этот комбинат. Сначала там какие-то евреи нахапались, казахи, потом индусы купили, и вот хозяйничали. Когда они пришли было 45 тысяч рабочих, инженеров. Им это не нужно было, им нужно было, чтобы один за пятерых работал. Так не выгоняли, но малейшая провинность – на проходной там, выпивиший – сразу выгоняли. А тут сто человек стоит за воротами, потому что нет работы-то, все идут сюда. Это ж деньги платили, чтобы сюда попасть. Такое было. Потом уже в 2000-м предложили, кто хочет уволиться, 1000 долларов. И я уволился. Остались уже двое нас стариков, никого у нас там родных не было. Дети у меня военные: старший пошёл в Ташкент. А потом и младший за ним пошел.

Иосиф Трифонович был очень молодым, очень бодрым и очень обаятельным. А когда он надел парадный костюм, его глаза заблестели теми самыми искорками юношества, это было очень красиво!

Вернуться к разделу