Птухина Раиса Михайловна

Птухина Раиса Михайловна

Меня зовут Раиса Михайловна и мне сейчас 93 года. Война для меня началась 27 июня 1941 года. Я медицинский работник, я окончила медицинский техникум. Всю войну я прошла медиком.
27 июня меня мобилизовали, мы все заранее готовились. Уже было предписание, мы знали заранее, что война будет. И 27-го меня вызвали в военкомат и сразу же определили в пехотный полк на Луначарского, а потом перевели во Втузгородок, там формировался лыжный батальон.
Показать полностью..

Но нас, девчонок, не взяли, только мальчиков. Они все, между прочим, погибли. Все, кто там был из наших мальчишек, никто не вернулся домой. 
Там я пробыла до января 1942. А уже в 1942 нас расформировали и отдали в запас. 
Я попала в Пермскую область. Там пробыли мы недолго, потом я была в железнодорожных войсках, в мостовом батальоне. Мы восстанавливали мосты. И мы с ними были. 
Я всегда только медиком работала, там врачи и санитары работали. 
Мы были во фронтовой части и на Севере стояли. 

А потом настоящая фронтовая жизнь у меня началась в Сталинграде. 

Там, конечно, был ад! 

Сейчас даже вспоминать не хочется. Когда я думаю об этом, я нервничаю всегда. 
Я так часто думаю о том, что было. Сейчас время есть, и занятости никакой нет. 
Я часто просыпаюсь ночью от этого.
Я прошла своими ногами от Сталинграда до Берлина, нигде мы не ездили. 
Нас все время бомбили, обстреливали, и я все время оказывала помощь людям. 
Мы остановились в Дрездене около стены и оставили свои отпечатки. 

Самое страшное было в Сталинграде. 

У нас совсем не было покоя. 
Там все время стреляли.
Но мы молодые были, легче было. 
Вот сейчас на Украине кошмар происходит из-за ничего воюют. А в наше время все национальности были вместе, и никто ничего не делил. Мы не делили людей по происхождению. У меня друзья были разных национальностей. У нас в части была отдельная ж/д бригада, которая состояла из пяти батальонов. Мы все время там встречались с друзьями. Мы так мечтали, что будет хорошая жизнь! 
Я не скажу, что я прожила плохую, нормальная у меня жизнь теперь. 
Родных правда нет, детей правда тоже нет.

Когда я на войну ушла, у меня тут родители остались и брат. Брат был солдатом, служил, но его еще до армии ранили. Две сестры еще были, они педагоги обе. Младшая умерла сестра, и оставила мне дочку, я её и воспитывала. Сейчас уже у нее дети, а у меня внуки. Двое. А у них уже правнучки есть. 
— Я всё удивляюсь, как еще ходят мои ноги, столько мы пешком прошли. Мы все шли, ну, конечно, это годы. Вот с 1943 по 1945. Мы в Германию вошли в апреле 1945. И мы всё прошли. И Украину, и Польшу, и Словакию.
После войны мы вернулись на Украину в Запорожье. 
Мы демобилизовались обратно сюда. 

Мы заранее знали, что война закончилась. 
Мы, конечно, порадовались, когда еще и официально об этом сказали, но мы же там были, мы всё своими глазами видели. 

У меня близкий друг погиб 30 апреля 1945. Немного не дожил. Я одна девушка была в батальоне, одни мужчины вокруг, так они так ко мне относились хорошо. Нас и любили, и жалели. 

После войны я работала в профкоме профсоюза. Я была председателем профкома медицинских сотрудников 10 лет. А до этого я училась в высшей профсоюзной школе в Москве, еще работала в институте вирусных инфекций. Вот, они вчера звонили узнать, жива ли я. 

У нас кстати семья — атеисты. В войну нас ничего не поддерживало. В то время в Бога особенно не верили. В справедливость, в Родину верили. Мы не богохульствовали, но молились, когда тяжело. Все в нашем роду по отцу, коммунистами были, но это не мешало в войне. Когда плохо было, молились. Вдруг Бог поможет? Я, конечно, крещеная, но это мне не мешает. Если суждено мне до таких лет дожить, значит суждено. 
О доме, о родителях, о маме в первую очередь молились. Мама потом мне говорила, что ей часто слышалось, что я её зову. 

Когда мне было плохо, я маму всегда вспоминала. А особенно, когда тяжелые больные поступали, всегда к маме обращалась. Но я не хочу даже об этом говорить. Это и так понятно. Это тяжело.

Сейчас сама всё удивляюсь: столько прошагать и столько пройти пешком. Нас и бомбили по дороге. И мне подруга написала, что эшелон, в котором я должна была ехать, разбомбили. А я полгода домой письма не присылала, и все думали, что меня уже нет. Мы почти с семьей не переписывались, почта почти не работала. Но когда удавалось весточку написать, тогда и черкали. Ну а родители думали, что раз я не пишу, то, значит, я погибла, разбомбили меня. А так, я случайно в другой эшелон села.

Сейчас, когда я слышу звук самолета, мне всегда страшно становится, и я думаю, что сейчас бомбить будут. Да, страшно это, вспоминать даже не хочется. 
Сейчас даже обидно, мы когда воевали, думали, такая жизнь хорошая будет! 
Мы так мечтали! Так мечтали! Что у нас будут дети! И внуки! И мы думали, что мы защитили всех. Не было плохих солдат, никого, все были хорошие. И трусов не было. И национальностей у нас много было и татар, и евреев. Ну евреи, конечно, офицерами в основном были. Все были, и чукчи были, с Сибири. 
А когда война закончилась, мы еще полгода жили там и немцам мост строили. А между прочим, с немцами мы встретились неплохо, мы с ними не враждовали. Мы ведь общались уже с людьми: с детьми, с женщинами, стариками. Мужчин-то у них почти не было уже. Ну они заискивали перед нами, потому что боялись нас. Они не могли к нам плохо относиться, потому что время-то какое было. 
Мы все города прошли, и запомнились мне разные люди. И поляки, но они обыкновенные.
Мы в Берлине встречались и с американцами, и с англичанами. Мы, правда, особо не разговаривали, просто с помощью жестов общались. Руки пожимали, у нас еще и переводчики были, и английский многие знали. Даже офицеры некоторые знали.
Американцы, в основном, негры были. А англичане, в основном, обыкновенные. Мне поляки больше всех не понравились. Они уже тогда относились к нам свысока, очень уж они высокомерные были. Я была медицинским офицером, они даже иногда не здоровались. Правда им делали замечания, и они извинялись. А негры, они такие, доброжелательные. А англичане какие-то чопорные. А словаки такие же точно, как мы. 
Вот я на Украину сейчас смотрю, и думаю: «За что?!!» Ведь мы же так старались. Мы мечтали, что жизнь хорошая будет. Мирная. 

И нам даже и добавить нечего… Только щемящее сожаление, что мы не смогли сохранить ту самую желанную мирную жизнь…

Вернуться к разделу