Попляк Рива Яковлевна

Попляк Рива Яковлевна

«Она у нас еще боевая», — говорила дочь Ривы Яковлевны. Она очень переживала, что мама сидит от нас далеко и не услышит вопросы. Но сама Рива Яковлевна была спокойна и очень бодра. Она так душевно рассказывала, устроившись на своем стульчике. Она часто складывала руки в замочек у груди, много было моментов, радостью и болью пронизывающих ее воспоминания.


— Я была студенткой 3-го курса медицинского института. В этот день мы сдавали экзамен по хирургии. И узнали о том, что началась война. Нас уже к тому времени готовили к оказанию помощи в военно-полевых условиях. У нас были специальные лекции, занятия, но мы пока продолжали учиться. И в 42-ом году нас призвали в армию. Я ушла в армию врачом, первый медицинский пункт на Северо-Западный фронт. Это было очень болотистое место, надо сказать. На этом фронте я была как врач полка. Наш медпункт располагался от линии фронта не больше, чем на 5 км. Оказывала скорую помощь раненым, которых доставляли. Кто мог сам дойти пешком – это было очень редко, конечно. В основном или на лошади, а когда уже начались размывы, то даже на собаках, на собачьих упряжках. И вот в течении трех суток мы с фельдшером работали у основания горы, где проходила река Ловать. Перевязки, шины накладывали, вводили противостолбнячную сыворотку. Но река была разбита, доставка туда была очень сложная. Кроме собак никто не мог проехать. Раненые, правда, нас ругали за это, потому что удовольствия не много, когда собаки несутся по этой дороге. Четверо суток мы работали не разгибаясь. После окончания наша дивизия прошла дальше, нас вернули обратно в санитарную роту, и я получила награду «За боевые заслуги». Награда, конечно, вручалась в полевых условиях. Она была для меня очень дорогой. Это вот мой первый опыт участия в войне.


18 августа уже 1943 года наша часть была переведена на Юго-Западный фронт. И тут под городом Ахтыркой было большое отступление нашей дивизии. В том числе и санитарная служба тоже умчалась на лошадях, на телегах. Другого транспорта, кроме лошадей, у нас не было. Наша телега мчалась прямо через поле. И здесь нас обстреляли немцы. Причем обстреливали прямо на бреющем полете. С самолетов расстреливали. Мчались наши телеги, лошади бежали, и вот лошадь, на которой я ехала, была ранена. Она упала. И я упала прямо под телегу, закатилась. А когда падала, засунула руку под портупею, сильно была ранена лопатка. Была ранена кисть, кровь аж со свистом лилась. Осколок, когда летел, прошел по касательной по медали. На медали осталась царапина от осколка, и в ленте капелька крови осталась. Я ее пыталась и смывать, и стирать, никак. Вот такая память еще от ранения. Не отмоешь, такая дорогая память и такая сложная память. 


Доставили с трудом нас в медсанбат, он тоже уже шел на эвакуацию. Медсанбат высадил нас где-то недалеко от Курска, сказали раненым дальше самим добираться. Добрались. Я полгода пролежала в госпитале. Удалили мне там осколок. Я этот осколок берегла много лет, школьникам показывала. Куда-то потерялся.


После госпиталя я уже получила инвалидность. Вернулась на Уралмаш. Вначале была инвалидность второй группы. Потом уже дали первую группу. 


Война была сложная для меня тоже. В институте было сложно. До 4го курса нас как-то еще придерживали, а потом вот все-таки на фронт отправили. Дивизия была уральская.
Что такое сослуживцы?! В санитарной роте находился командир – такой же однокашник мой, чуть меня старше. И уже после войны в Свердловске он был в командировке, отыскал меня, встретились. Непосредственно на фронте бережное отношение было к женщине. Очень хорошо относились. Делили все. Вот когда переходили с одного фронта на другой, путь был очень тяжелый. С питанием было сложно. Есть было нечего. Вплоть до того, что сухарями какими-то черными питались. Всяко было. И все лишнее старались доктору. А там пшенную кашу достали. «Сейчас кашей вас накормим». Никакого отрицательного отношения к женщине я никогда не чувствовала. Правда был у нас командир нашего полка Копылов. Вот он как раз видел в женщине только женщину, но не человека. Не хорошо так говорить, конечно, о нем. А потом нам сменили командира. Прислали очень хорошего человека. Он относился так, как положено относиться к людям.


— Мама, а ты про мальчика Колю расскажи.
— Про мальчика Колю, — сложила руки на груди Рива Яковлевна, будто сама торопилась сказать, забыла и тут резко вспомнила. – На Юго-Западном фронте мы уже были. У нас было пополнение дивизии солдатами. Прибыл целый вагон пополнения, случайно оказалось, что к составу был прицеплен вагон, который шел в тылы, и вот на фронт его прислали. И меня вызывает командир полка и говорит: «Выбирай из этих парней, кого мы возьмем?» Я подумала, нам в санитарную роту санитар нужен. И один мальчишка: «Возьмите меня к себе!». А у него, оказывается, погиб отец, а мальчик в детстве еще получил травму трактором, и был хромой. Ну какой он фронтовик?! Взяли! И этого Кольку мы опекали. Берегли его. Носилки таскать с поля боя, конечно, он не мог, не отправляли даже на передовую. А уже в санпункте Коленька оказывал помощь. Зимой вот доставят раненых. Спирт давался у нас всегда 100 грамм солдату, 200 грамм офицеру. Дак Колька ходил с этой кружкой спирта, смотрел, чтобы тем, у кого ранение в голову или в живот, спирт не давали, не положено. Так вот нам помогал. И вот когда мы уже отступали, в тот самый день. Я была ранена. А Кольке осколок попал в головушку. Успели вытащить осколок ему. Мы были как раз под Ахтыркой. Были в саду, Колька набрал там целый вещмешок груш. И когда уже нас набирали для эвакуации из Курска, меня Колька нашел, принес мне передачку этих груш и принес сахар, он паек утром получил. Немножко сахарку мне принес. Вот это отношение малыша-солдата. 
Еще такой вот случай расскажу. Этот случай полностью на моей совести, — тут ее голос задрожал как-то особенно. — Была разведка боем. И вдруг приходит ко мне разведчик с жалобой. Жалобы были так себе, больше чтобы немного меня отвлечь от болезни. То есть я не нашла у него болезни, я чувствовала, что он меня обманывает. А нельзя. Я его не освободила, раз нельзя. И он ушел. Прошла разведка. И вдруг командир взвода носильщиков приходит к нам в санитарную роту и говорит: «Доктор, если к тебе солдат-разведчик обратился, верь ему!» А я ведь не поверила ему, я ведь его пустила в бой. И он погиб… И это на моей совести… Если б я освободила здорового – это было бы преступление в военных условиях. Дак вот, я его пустила на смерть… Он у меня остался в памяти на всю жизнь этот солдат-разведчик, что я его не освободила, — мы все молчали, было страшно видеть, как глаза этой пожилой женщины наполняются слезами и краснеют. Но она держалась, не позволяя себе дать им волю.


— Рива Яковлевна, а как вы узнали о Победе?
— О победе я уже узнала дома, в тылу. Я уже работала тогда в 14-ой больнице врачом терапевтом. Это был 45-ый год, тогда уже моей доченьке был годик. Соседка мне стучит, что сейчас митинг будет. Я дочку на руки и прошу заведующую отделением меня отпустить. А тогда нельзя было на работу опаздывать, за это увольняли, судили. И вот я отпрашиваюсь на митинг по поводу Победы, на площади Уралмаша был митинг. А она: «Что ты, что ты, не смей даже сегодня на работу приходить! Иди!» Вот такая была заведующая, царство ей небесное. Ну и мы с малышкой пробыли там до конца митинга. Колясок тогда не было. Я ее на руках держу, дождик идет. Так и простояли там. А у нас в семье трое мужчин погибли на фронте. Муж у сестры учения проходил в день начала войны в Белоруссии, он сразу погиб.


А дальше уже пошла карточная система. Жили хорошо. Меня опекал старший брат. У меня рано погибли родители. Он строил Уралмаш, рубил лес уралмашевский. Детей у него не было. И вот они меня с женой воспитывали как дочь. Выучили меня в школе, в институте, помогли дочь на ноги поставить. Потому что надо было и работать и дочь растить. Вырастили, она у меня заслуженный работник культуры. Я горжусь своими детьми.


— У них вообще очень хорошая семья, — вмешалась дочь Ривы Яковлевны. — У мамы сестра вот была. Они были эвакуированы с тремя детьми. И когда мама уходила на фронт, она вынула сережки из ушей, никаких ценностей у них не было. Сказала, Юлечка, будет плохо, все продавай, чтобы на кусок хлеба было детям. А сестра сказала, вот я их сюда положила, и они будут ждать тебя. И когда мама вернулась с фронта, она отдала ей эти сережки. Вот они у нее в ушах. С тремя детьми, конечно, там всей семьей помогали, кормили, но тем не менее. А другая тетушка: ей все говорили, продавай вещи мужа и корми детей, она говорила упорно, что он вернется. Она его ждала до последних своих вздохов. Все время говорила, что он где-то живой. Не дай Бог вам повторения!


А еще хочу рассказать вот что, — вступила снова в разговор Рива Яковлевна. -У меня были родители. Папа был верующим. А мама всегда говорила: «Не знаю, ребята, есть Бог или нет Бога. Над отцом не смейтесь, но верьте, что есть судьба!» Я до сих пор помню, что такое судьба. Уже будучи раненой, нас везли в вагоне эшелона раненых. Наш вагон был женским. Рядом был вагон офицерского состава. К нам в вагон как раз попал офицер из нашей дивизии: «Доктор, возьмите меня к себе в вагон, я вам за кипяточком буду бегать.» Все, давай, хоть один мужик к нам попадет. Ну знаете, шутки такие. И вот уже поезд из Курска тронулся, едем уже на Иваново. И вдруг среди ночи была дана ракета. Наш эшелон разбомбили. Наш вагон приплюснуло. А рядом вагон разбит насмерть весь. Из нашего вагона в живых остались двое. Меня завалило всем, что оставалось от товарного вагона. И вот, когда уже стали разбирать пути, кто-то запнулся об мои ноги. И слышу: «Тут еще живой есть». И достали меня. Дальше уже в следующих эшелон и в Иваново, а там в госпиталь. Вот такая судьба.
— Верьте, ребята, судьба у каждого своя!

Вернуться к разделу