Полозов Пантелеймон Павлович

Полозов Пантелеймон Павлович

Я жил в деревне, в Кировской области. Деревня у нас в 40 домов, колхоз, не черноземная полоса, урожайность низкая, но достаточная, чтобы прожить. Наш небольшой колхоз дружно работал, часть молодых людей отпускали в город, в Свердловск, вербовали на строительство, в частности, первую городскую больницу строили наши ребята. И в результате они в городе зарабатывали деньги, а дома обеспечивали нам жизнь, хлеб, ну все что нужно для питания. Давали возможность одеться в семье. Как правило все те, кто выезжал, заводили велосипеды. Были довольны жизнью. Зимой ребята гуляли, было время, делать было нечего. 

Я окончил седьмой класс. – Рассказывает Пантелеймон Павлович. — И думал дальше учиться или идти работать в колхоз. Мать одна, ей было тогда уже 60, с 1881 года она. Она родила меня на 44-ом году жизни четырнадцатым ребенком. Я закончил на отлично семилетку. У нас в районе были педагогический техникум и средняя школа. Оттуда приходили представители и уговаривали пойти к ним учиться. 

Мы возвращались, помню, в Рыбино было гуляние, приходим в деревню, женщина одна говорит, Япония объявила нам войну. Я говорю, почему Япония, должна была Германия, так сказать, по обстановке должна. Радиоприемника не было в колхозе, но строительная организация подарила приемник, вот включили его. Все собрались около правления колхоза и слушали выступление Молотова о вероломном нападении гитлеровской Германии, несмотря на нарушение пакта о ненападении, который был заключен между СССР и Германией. И закончил словами: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!» Потом передавали указы о мобилизации и призыве в армию. Учеба сразу закончилась, я стал работать в колхозе. В этом возрасте что там я мог делать, уборочные работы. Потом мне дали лошадь, я стал выполнять работы на лошадях, в колхозе осталось 12 лошадей и часть этих лошадей тоже взяли работать. Пахал, боронил, сеял, убирал урожай, летом хлеб собирали в склад, в бывшей церкви складировали зерно, зимой отвозили на элеватор в 50 километрах в город Йошкар-Олу. Другой извоз в Советск за солью. Причем было очень строго, меня всегда назначали старшим. И вот если, допустим, мы погрузили соль из баржи, я сам-то весил меньше 50-ти килограмм, а там мешок. Соль вытаскивали по трапу, а трап – это две доски. И каждый себе грузил 30 пудов, пять мешков. Ну, словом, такая работа. Я еще на молотилки попал, молотил ячмень, конная молотилка, а потом должна была быть пшеница. Пока коней отпустили, увеличивали передаточное число механизма, там барабан крутится, между пальцами пропускаются ветви культуры, которую молотили. На гребенке вот усы ячменя, я зашел с другой стороны, мы чистили эту гребенку, я был в фартуке, захватило меня этим фартуком и скрутило, и протащило. Я в больницу не обращался, там некуда было.

Так продолжалось до февраля 1943 года. Потом меня призвали в армию. Нас было двое, еще Иван Кашалаев, его в одну команду в пехоту, а меня в другую и в Котельнич. Там сформировали команду, направили вперед в город Горький, все с семью классами образования. В город Горький на курсы шоферов от горьковского автозавода. В марте еще холодно было, помню, подстригли нас, и на формирование в часть. А там нас забраковали, учитывая малорослость, не дай бог надо прокрутить баранку, и нас вернули обратно на пересыльный пункт. К ним из Сибири пришла другая команда, они постарше, трактористы. Нас продержали там сколько-то времени, несколько недель, и сформировали опять команду и повели в Сталинград. Там бои давным-давно закончились, ни одного живого здания в Сталинграде не было. Остановились на вокзале, был большой фонтан, то есть ограждения от него, там расположились. А к вечеру увезли нас в Татьяновку в шестой запасной зенитно-пулеметный полк. Там нас учили. 

10-го мая приняли присягу и сформировали 30-й зенитно-пулеметный полк. Наш весь полк разбросали через каждые 2 километра по правому берегу Волги на исключение минирования фарватера Волги немецкими самолетами с воздуха. Фарватер был заминирован. Сама Волга была заминирована, очень узкий проход был разминирован, где ходили суда. Сталин провозгласил, Волга — это фронт. Вот там все лето, помню 5 июля, когда началось наступление немцев на Курской дуге, прилетели к нам юнкера и хенкеля, юнкера прошли по берегу бомбометанием, они небольшими бомбы сбрасывали подряд. А во время минирования хенкеля, мы все конечно открыли стрельбу. Кроме нас еще внизу была тамбовская флотилия, они тоже открыли огонь. В три эшелона мы охраняли Волгу. На дальнем подступе, где тяжелая артиллерия была, мелкокалиберная, и у самой Волги мы были, зенитные пулеметы с дальностью боя 2 тысячи метров. На следующий день пришли хенкеля, стреляли много, они сбросили три мины, две мины оказались обнаружены к утру, а одна мина на фарватере остановилась. Вот тральщики тралили, а за ним баржа, баржа намагничена, а тральщик размагничен, мина всплывает после того, как над ней пройдет судно 18-20 раз, вот они столько елозили. Потом мину расстреливают, либо она сама взрывается, в данном случае как раз мина взорвалась, катер выбросило, часть ребят погибла, но фарватер очистили, снова пошли. 

Помню, пулемет гильзы не выбрасывал, шомполом выталкивал их. Оказалось, они маслом смазали патрон, они пригорали, как выяснилось. Ну вот мы были на Волге, выполняли задачу. Потом я заболел. Продукты завозили раз в пять дней, мы сами готовили, нас было в расчете 3 человека и командир. Выкопали мы землянку, а там жара и вот я, видимо, простудился, а может еще отравился, у меня температура поднялась, посадили на пароход и в Антоновку, там был штаб полка, там в медсанчасть. Я пролежал в госпитале целый месяц с воспалением легких. Оттуда меня выписали и на распредпункт. Я говорю, наша часть здесь, он говорит, если найдешь кого-нибудь с вашей части, вернем документы и пойдешь. Как раз встретил медсестру, которая меня привозила, пришла вместе со мной, так я снова попал в свою часть. Помню, в честь моего приезда ребята сварили тыкву, неполное ведро и вчетвером его опоясали. 
Когда нас формировали, построили полк, на 1-2 рассчитайсь, потом ряды сдвой, первый ряд — первый батальон, второй ряд — второй батальон. Спросили, кто хочет поменяться, я был в первом батальоне и поменялся на второй, потому что друг был во втором. Первый батальон отправили на переправу через Дон, и там их юнкера раздолбали, часть людей у них вернулась, правда, снова на распределение, но, тем не менее, могла, так сказать, кончиться моя жизнь. Случайно я оказался на другом участке. 

Наш второй батальон отправили в Мурманск, усилили, во взводе было 3 пулемета, сделали 15. Мурманск находится внизу, а нас расположили на сопках. Мурманск был весь разрушен, город нещадно бомбили, там сохранилась улица Зеленая, она в мертвой зоне для бомбометания была. Там были ребята трудовой армии, которые должны были разгружать суда, должен был прийти караван судов от союзника с помощью, которую тогда оказывали. Дали нам пополнение, третьим человеком в расчете дали девчонку. Тоже окопались, там каменистая почва, взрывчатки не было, вручную камни ломиками долбили, пулеметы оградили и вот землянку вырыли. Ну скорее не землянку, а из камней сложили похожее что-то, отдельно была для мужчин и для девчонок. Пятого декабря прибыл первый караван кораблей союзника и сразу же началось. 
Мурманск, когда мы только приехали, охранялся: заградительные аэростаты, в воздухе все время были истребители, четыре самолета барражировали в воздухе. Вот 5-го декабря, когда прибыл первый корабль, был массированный налет немцев. Все небо было в трассирующих снарядах от мелкокалиберных и наших пулеметов. Немцы никого не сбили, но они были вынуждены побросать бомбы где попало, никто не пострадал, словом. И так продолжалось каждую ночь, днем спокойно было. И так мы там были, наверное, до апреля 1944 года или позже, уже не помню. 

Нас сняли с Мурманска. Поставили на разъезд железной дороги, которая идет в Мурманск из Петрозаводска. Там тоже все разбомблено было, сама станция в землянке. Там подъем был и поезда, идущие в Мурманск, нагруженные, не могли взять этот подъем, все вынуждены были останавливается на этом разъезде, подцепляли сзади толкач. А там, видимо, были осведомители. И как только состав с вооружением останавливается, так сразу налет, все время. Один раз был только, когда они посбрасывали бомбы, в день годовщины полка 16 июня, побили, разрушили связь. А так, налеты были, но не давали возможности им прицельно бомбить. Финляндия вышла из войны 30 декабря 1944 года, стало спокойнее, хотя налеты тоже были, потому что это ближе к станции «Полярный круг», это 24 параллель, видать не из Финляндии еще налеты были. Потом нас сняли. 

День Победы мы встречали в поезде, состав наш шел на Дальний Восток, на каком-то разъезде, секретно было, поэтому на станциях подчастую не останавливались, а вот на разъезде остановились. 

Рано утром, солнце только всходило, на митинге объявили, что война закончилась, Германия капитулировала. Помню, Габайдуллин, комсорг второго дивизиона, говорит: «Теперь идем громить японских самураев» — рассмеялся Пантелеймон Павлович. — Вот Габайдуллин объявил войну Японии — среди солдат такая шутка шла. 
Привезли нас на Байкал, самая западная часть озера. Там разгрузились, а потом опять всех разбросали на прикрытие жд мостов и входы и выходы из туннелей. Окопались, вырубили лес, потому что вероятность прилета японских самолетов была, землянки выкопали и пулеметы установили. И ждали, когда будет война с Японией, но к счастью наступление наших войск шло такими темпами, что не было бомбежек японских самолетов, и мы эту войну спокойно, во всеоружии, все время дежурили у пулеметов. Кончилась война с Японией, нас оттуда сняли и полк перевооружили на 40 мм американские пушки и образовали около Улан-Уде, забыл какой городок военный был, до войны военные там были, во время войны пленные были. Казармы из досок засыпанные опилом. А там холодище, до 50 градусов мороза было, все промерзало. 

Помню, на стрельбы выходили, вот наша пушка завода Калинина, прямо с ходу стрелять можно. А у этих пушек, наши 37, а у этих 40 мм, у них агрегат питания, то есть надо было таскать с собой, мало того, что окопаться, надо было пушку закопать и агрегат питания. Вот заведем в казарме, он работает, вынесем на стрельбы, он замерзает. Так мы прожили зиму. Самое лучшее, это была работа по заготовке дров, потому что согреешься, самое теплое место — это стоять на охране знамени части. Питались: квашенная капуста утром, в обед и вечером. Весь городок пропах, я до сих пор ее терпеть не могу. Потом расформировали. 

Расформировали в 1946 нашу часть и на Дальний Восток сержантский состав, нас 25 человек отправили, сначала в Комсомольск-на-Амуре, потом в Николаевск-на-Амуре. Там формировался зенитно-артиллерийский полк смешанного калибра. Потом положение, видать, усложнилось, наш батальон сняли, оставили один батальон, аэродром прикрывали. Связи не было никакой, только Амуром, Амур перемерзал, почты никакой. К нам на боинге прилетели врач и командир какой-то, и он не мог улететь, шасси поломал при посадке, и все лето и зимой дежурили, охраняли этот самолет. Снега сколько было, телефонный столб, так до проводов можно было достать временами. 

Помню наша рота заготавливала дрова, а потом распутье питание кончилось, отправили команду туда, сначала по Амуру. Зимой прокапывали, одна машина дрова вывезет, вечером весь день прокапываем, чтобы прошла машина в 30 км от самого Николаевска. За ночь снова заметет, и так каждый день, но все-таки снарядили команду с вещмешками, чтобы туда, к этим ребятам на лесозаготовке. Сначала в сапогах работали, потом вернулись ботинки с обмотками. Обогрелись, заболел один человек всего, фурункулом, все остальные были здоровы, хотя простудились, там негде было согреться, землянка была одна только для тех, кто там был. 
В 1949 году ситуация с Америкой усложнилась, нас сняли. В Совгавани формировалась дивизия, три полка зенитно-артиллерийских. Совгавань — это большущий такой залив, а вход очень узкий, одна часть была прямо там, Курикшка, полуостров такой. А наш полк был около совхоза Ленина. Было положение номер один, сидели у пушек, дежурили как во время войны. Офицеры не имели возможность домой уходить. Как только на Аляске появится самолет, так тут все сразу. Такой был 1949 год. В 1950 году я демобилизовался, снимался с партучета, начальник политотдела уговаривал остаться. Три раза меня пытались уговорить и когда около Улан-Уде, и когда демобилизовался, я отказался. Профессия стрелять людей не по мне. 

Приехал в Свердловск, тут у меня был брат, маляром работал в госуниверситете. Я устроился к нему. Съездил домой в деревню, привез оттуда маму в общежитие. Учился: сначала на вечернее поступил, потом на дневное перешел, спал не больше 4-х часов. Закончил техникум и получил диплом с отличием. Тогда нас распределяли, я работал на заводе, а так как диплом с отличием, то есть право выбора, и мне разрешили остаться. Остался на заводе, стал мастером на участке коленчатых валов, потом учился в политехническом институте на заочном отделении. По три раза в неделю был учебный пункт на Уралмаше. Закончил тоже с отличием. 

После окончания института назначили меня начальником цеха. Начальником цеха избрали председателя парткома, а заместитель отказался, поставили меня туда. Цех работал плохо, к осени цех получил переходящее красное знамя. Ну это другой цех, я все время работал в цехе №1, где делали корпусные детали. Такой дружный цех был, не хотелось уходить. Потом начальника цеха №1 избрали в партком и меня перевели в другой цех. Потом назначили меня заместителем начальника производства, я там проработал. 
Вскоре меня назначили заместителем главного инженера по моторному производству. Дизеля шли на оборону, во время войны сюда был эвакуирован ленинградский кировский завод с танковым дизельным производством, и делали танковые дизеля на площади турбинного завода. Дальше там объединили эти два завода и вот турбомоторный завод. 

А я вот после ухода главного инженера в 1989 году перешел в технический отдел, занимался тех. перевооружением, потом заболел, операция была у меня на кишечнике в 1999 году, и я уволился. Я вот прожил век, 90 лет, вот ругают, сейчас уже меньше стали ругать советский период, но, тем не менее, опрос общественного мнения показал, больше половины высказывают доброжелательное отношение к стране, к Сталину, к тому времени. Хоть кричали тогда, что мяса не хватало, а оно было, шло во все общественные питания, в детские учреждения, в школы, везде. Я в отделе уже работал, холодильник весь мясом был забит. Курятины было вдоволь, в Москву ездил, там очереди, а у нас — было вдоволь. 

Пантелеймон Павлович много рассказывал о своей работе на заводе, о своих переживаниях. Война в его жизни занимала меньше памяти и времени, чем заводы. И еще один случай, вспомнившийся напоследок:
Брежнев был в Ташкенте, сначала хотели посетить авиационный завод, а потом исключили его из программы. А потом он говорит, да давайте все-таки посмотрим. И нежданно решил посмотреть, приехали на этот завод, когда люди узнали, что Брежнев здесь, из всех цехов там тысяча людей собралась. Обвалилась одна из платформ, Брежнев оказался под ней и еще двоих придавило, двое из охранников схватили эту платформу, еще трое придержали, приподняли. Ему сломало ключицу, он отказался от помощи, всю программу провели, потом оказалось, сразу не сделали, она разошлась, и он уже практически через полгода умер.

Вернуться к разделу