Плахин Анатолий Сергеевич

Плахин Анатолий Сергеевич

Я прошел освобождении Киева, потом перебросили с 1-го Украинского на 1-й Белорусский, когда 1-й Белорусский фронт начинал освобождение Белоруссии, и вот так с Бобруйска до самого Берлина. – торопился с порога рассказать все Анатолий Сергеевич. Он встретил нас в полном параде, красивый, статный, в фуражке и хорошем настроении.

- Раз вы так называли, человек-легенда – смеясь, обратился он к нам, — я тут помыслил вам рассказать три живых легенды. Какую выберете, о той будем говорить.

- А все три можно будет?
— И все три можно будет. – Поднялся он к серванту за документами.
— Вот это первая легенда, прочитайте. Потом сфотографируете, — останавливал он нас, — вы сперва прочтите, вчитайтесь, вдумайтесь, я вам расскажу что да как, а потом успеете сфотографировать.

Он положил на стол благодарность: 
«Капитану Плахину Анатолию Сергеевичу. Советским правительством Вам объявлена благодарность за успешное выполнение 1 мая 1960 года боевого задания по уничтожению вражеского шпионского самолета.»

Вот 1 мая 1960 года американский шпион летел, мы его сбили. Я в штабе работал. Вот об этом Хрущев излагал, выступал. Дело в том, что я-то знаю подноготную от А и до Я, потому что я входил в состав боевого расчета командного пункта, который командует боем. Поэтому тут изложено в интересах государства, мирового влияния, некоторые моменты изложены справедливо, но в ракурсе международной обстановки. А я-то знаю всю подноготную. 

Вторая легенда вот эта, — передал нам в руки красные корочки Анатолий Сергеевич. — Тоже расскажу, объясню.
«Президиум Верховного Совета СССР За мужество и воинскую доблесть, проявленные при выполнении интернационального долга в Республике Афганистан, указом от 28 декабря 1988 г. наградил Плахина Анатолия Сергеевича Грамотой Президиума Верховного Совета СССР. Воину интернационалисту. Горбачев»

Я — воин-интернационалист тоже. Только тут написано «Афганистан», а Афганистан — это открытая информация, официально участвовали. А я участвовал в войне с американцами в Южной Корее. Вот Корейские события: Северная и Южная. Мы за северную, а американцы за Южную. Вот три года тут был. Вот, значит, воин-интернационалист.

А третья легенда – Отечественная Война.
Призвали меня в 43-м году в возрасте семнадцати лет. В запасной полк, привезли нас под Москву, станция Лабино, между Москвой и Наро-Фоминском, военный лагерь Московского военного округа. Там разместились, месяц учились, гоняли, готовились, затем нам сказали: будете участвовать 7-го ноября в параде на Красной Площади. И вот нам ввели строевую подготовку ежедневно с трех часов дня до шести часов вечера. Каждый день, без выходных. Там на фронте, говорят, выходных не бывает, — смеется Анатолий Сергеевич. — И вот мы ежедневно до обеда занимались тактикой, стрелковой подготовкой, на стрельбищах, в поле на учениях. Обедали, а после обеда шли каждый день на строевую подготовку. И вот числа 26-го октября 43-го года подходит годовщина, приходим со строевых занятий, к казарме подходим, смотрим: а там у нас здание большое, казарма. Пять рот, каждая рота по двести человек, и у каждой вход в помещение расположения роты у дверей штабелем положено новое обмундирование. Зашли в казарму, автоматы. Я был в третьей роте автоматчиков. ППШ нам дали, пистолет-пулемет Шпагина, и вот оставили мы их в пирамиды, и пошли на ужин. Поужинав, пришли в казармы, и командир роты говорит нам: вот мы получили новое обмундирование, всё новое. А то всё старое было – ботинки худые, портянки вылазят из ботинок. Ну и вот, надели: завтра придет фотограф и будет вас всех фотографировать. Ну дожили до завтрашнего дня, фотограф пришел, всех-всех-всех, каждого, всех перефотографировали, весь батальон, пять рот, потом через день принес фотографии и каждому раздали фотографии. Теперь, когда фотографии получили, нам объявили, что завтра будем вставать рано, часов в пять подъем будет, обычно подъем в шесть был, отбой в одиннадцать, поле, стрельбище, плац, уставы, и до одиннадцати часов все время занимались, учились, готовились. Идем на станцию, 12 километров от лагеря, погрузимся в эшелон, и поедем. Но не сказали, куда. На следующий день в пять часов поднялись, умылись, быстрее в столовую, покушали, пришли, а с вечера сказали, чтобы все свои личные вещи, все-все что есть, в вещмешки, потому что утром собираться будет некогда. После завтрака вещмешок за спину, и вперед, оружие брать не будем, без оружия. Утром встали, двинулись, станция Волоколамск, где Волоколамское шоссе, по которому немцы уже подходили к Москве, оставалось 20 километров до Москвы-то. 

Танковой бригадой они шли. И вот за 20 километров вот эти 28 героев Панфиловцев. 28 человек, во главе был политрук, лейтенант-политрук. Там не формировали их отдельно, это люди, которые вышли из боя, Панфиловцы вступили, не допуская немцев к Москве, ещё раньше вступили в бой с немцами, которые двигались на Москву. Ну и там кто уцелел, кто не уцелел, кто куда забрел, и остатки кто остались, вышли из этого боя, собрались кучкой этих людей, из Панфиловской дивизии, и вот во главе этих людей был лейтенант, замполит роты. Они двинулись сами на Москву. По пути идя встретили разведчиков, и разведка им сообщила, что двигается танковая колонна по Волоколамскому шоссе на Москву. Так у кого автоматы были, кто чем был вооружен, у кого пулеметы, даже станковый пулемет у них был. И сказали, что немецкая колонна недалеко, примерно в 5-10 километрах от вас. А куда им деваться? Или разбегаться опять по лесу, или вступать в бой. Их всего 28 человек вместе с политруком. Ну и они решили принять бой. Местность была лесистая, вот они этот лесной участочек выбрали для проведения боя. Разделились пополам, чтобы равное было количество оружия с обеих сторон было, примерно рассчитали, какое расстояние тридцать танков займут, разместили, и вот одна половина с одной стороны дороги окопалась за деревьями. Окопы, чтобы лежа, а глубоко когда копать-то?! А вторая половина слева. Ну, с обеих сторон. И решили, что они эту колонну пропустят, от последнего до первого, как вся колонна только будет под обстрелом в этой зоне, которую они заняли, и они тогда откроют огонь. И у них были противотанковые ружья, у кого что, и ручные пулеметы были, и станковый пулемет был, у кого что было. А на танках у немцев пехота сидела. Ну и вот как только в эту зону танковая колонна зашла, и они и справа и слева открыли огонь по тем, кто на танках сидел. А противотанковые расположили один в самом начале, бронебойные противотанковые ружья, и в конце. А дорога-то метра четыре. При том она не асфальтированная, грунтовая, канавы. Они подбили последний танк, и подбили первый, который шел, и вся колонна у них оказалась под обстрелом. А развернуться ни вправо нельзя, ни влево, лес. И вот немцы оказались в таком положении, что ни развернуться им, ни назад, ни вперед не уйти. А они все в лесу в окопчиках за деревьями лежат и ведут огонь. И они весь танковый отряд почти уничтожили полностью. Ну и своих, конечно. Бой без потерь не остается. Им за этот подвиг всем двадцати восьми панфиловцам присвоили звание Героя Советского Союза: и мертвым, и живым.

И вот они не пропустили в Москву немцев. Если бы не эти случайные панфиловцы, немцы бы танковой колонной с пехотой вместе уже вошли бы в Москву, всего 20 километров было. 
Ну и вот как раз из лагеря этого вышли, три километра до этой дороги, прошли и уже рассветало. Перекур. Тогда кричали не «отдохнуть», а «перекур», значит: привал. Как раз нас специально посадили, чтобы ознакомить с этой местностью, с самим боем. Вот нас провели по этой стороне, по другой, какие где окопчики, и всё показали-рассказали. Перекурили, и дальше, на Волоколамск двинулись. Пришли на Волоколамск часов в восемь, начале девятого. Вагоны все готовые, товарные, все двухосные. Печка буржуйка стоит, бачок с водой в каждом вагоне, ящик стоит полностью засыпанный углем, кучка дров и двойные нары справа от дверей и слева. Вот нас в каждый вагон по взводу, четверо нар, каждому отделению одни нары. Вот так и поехали. Едем день, едем два, три. Где-то остановка. Мы-то думали, нам еще вначале говорили готовиться, поедем в Москву на парад. А мы едем-едем, и только на четвертый день приехали. Куда приехали не знаем, никто ничего не говорит. Когда приехали, остановились, командиров взводов всех вызвали к командиру полка, а нам сказали никто чтобы из вагона не выходил, никого не выпускали, всё закрыто, только вот эти командиры взводов, командиры роты ушли. Через примерно полтора часа пришли, сказали, что мы приехали под Киев. Сейчас сюда подойдут машины, мы загрузимся и уедем к месту расположения. Через полчаса машины подошли. Все новые, американские студебеккеры, все крытые тентом, ну и вот, на каждой вагон по две машины, на взвод тоже на два отделения машина. Ну, погрузились мы в машины, и увезли. Куда едем тоже не знаем ничего. Через полчаса, может побольше чуть, приехали в лес. Сказали, будем ночевать, дали команду нам всем. На взвод один только костер можно разжечь. Сухого леса набирать, пошли, кто чего тащит, костер развели. Оружия у нас ни у кого не было, потому что у нас в учебном маршевом полку оружие было все учебное, оно все осталось. В этом лесу еще сутки простояли, нас дообмундировали и вооружили. В это время шли бои за освобождение Киева. 

3-го ноября под Киев в лес завезли. 5-го числа нас ввели, жестокие бои шли внутри города, силы и у немцев иссякли, и у наших. Наши даже сняли тех, кто был в обороне второго эшелона, и тоже в Киев. Неделю шли городские бои, а Сталин приказал к 7-ому ноября Киев освободить. И вот нас пятого числа тоже в Киев. И вот седьмого числа мы освободили Киев. У немцев сил не было. А нас-то подвезли. А немцев-то откуда подвезешь за два-три дня?! Что там было, иссякло, а где они возьмут?! И мы перешли сразу в наступление и пошли на город Коростень, это в Житомирской области. За два дня добрались до Коростня, а с Коростня повернули на Житомир. В Житомир вошли свободно, без сопротивления, потому что немцы отступили. Там ночевали, а они отступили аж до столицы прикарпатского военного округа. А у них там построен был укрепрайон, войска стояли. И вот когда они туда дошли, ночью же из этого укрепрайона войска двинулись нам навстречу, разведка доложила, что немцы перешли в наступление. А мы-то в Житомир вошли, а укрепления-то у нас никакого нет! Всё чистое, город, поля, леса, и всё. Нам оборону-то держать негде, укрепиться-то не можем, ты же не успеешь оборону построить за один день. Пришлось нам отступать обратно до Коростеня. И вот тут мы укрепились. Коростень, Овруч, Сарны, вот в этом районе встали в оборону, и немцев остановили. И тут наступили холода, и вот тут мы остались зимовать. Отзимовали, выстояли, и вот наметилось белорусское наступление. Потому что Украинский фронт ушел вперед, а Белорусский фронт остался далеко позади, надо было Белоруссию освобождать. А мы были как раз на границе с Белоруссией. И нас сняли и перебросили в Белоруссию под Бобруйск. Это был конец апреля — начало мая. Вот там мы стали готовиться к наступлению. Почти весь май готовились, после 20-го мая пошли в наступление. Дивизия пошла на Минск. Тяжело было. Леса, болота, топи. Какие там танки?! Там на лошади-то, на телеге не проедешь, только пешком можно пройти. Все время в проводники брали местных жителей. Вот вышли на Минск, на западную часть города. И там сутки простояли. Лесами, болотами пробирались, устали, надо было отдохнуть. Поспали сутки в лесу. А немцы не ожидали, потому что были гораздо восточнее, и мы вошли в западную часть Минска и заняли там оборону. Нас специально пораньше туда вывели, чтобы немцам зону отступления закрыть. И вот 3-го, 4-го июля 44-го года немцев окружили, Минск и всю прилегающую территорию, и в плену оказалось около 35 тысяч немцев. Вот, мне звонили, сказали медаль будут вручать, 70 лет Победы, освобождение Белоруссии и 3-го, 4-го июля медаль за освобождение Минска.

Тыловые части остались вести борьбу с окруженными немцами. Если не сдаются, уничтожать, кто сдается, пленить. А мы двинулись опять дальше, пошли на Барановичи, освободили Барановичи, пошли на Брест, освободили Брест, пошли на Варшаву. На Сандомирский плацдарм вышли, встали, надо подготовиться к штурму, брать Варшаву. Там несколько дней отдохнули, подготовились, и пошли штурмовать Варшаву. Это было после 10-го января, где-то числа 12-го, 13-го января. 17-го, 18-го, в эти дни освободили, взяли мы Варшаву, и двинулись на Познань.

Вошли мы в Познань, немец отступил, и вот мы попали на завод какой-то крупный в Познани, зашли, по цехам надо было проходить, и вот в одном цехе обнаружили две цистерны большие, вкопанные в землю. И в этих двух цистернах оказался спирт. Что там за производство было, этим заниматься некогда, нам вперед, вперед, пока немец отступает. Но ведь как расчухали этот спирт, так там двое суток пили, все перепились, переспали! – смеется, как бравый мальчишка Анатолий Сергеевич. — Но зато отдохнули. И ведь столько, котелками все котелками, и идут-идут-идут без конца, все котелками. Но дело-то в том, ведь перепились, а ведь надо достать, а ведь пьяные, и туда лезут, тянутся достать этот спирт, зачерпывать, и туда! Ну, это конечно, не для всех и не для обозрения, но ведь и такие случаи, в жизни все бывает. А что с нами солдатами сделаешь?! Вот попали на это, ну ладно, два-три дня, отошли, и вперед.

Перешли государственную границу Польши с Германией, это было где-то в начале марта месяца, и двинулись дальше, на Ландсберг. Освободили Ландсберг, он стоит на реке Варта, это уже немецкая территория. Через Варту единственный мост, капитальный, бетонный. Немцы, отступая, взорвали средний пролет, чтобы нас задержать. Там тоже трое, наверное, суток простояли, пока восстанавливали, соединяли. А куда будешь двигаться, если техники нет, танков нет, артиллерии нет, минометов нет, ничего нет, что толку-то двигаться дальше?! Надо с техникой двигаться, а без техники чего сделаешь? Восстановили это пролет, технику переправили, и сами двинулись дальше. В Ландсберге освободили мы лагерь военнопленных, наших военнопленных. Большой-большой лагерь, и там русских, украинцев, всех, кого они взяли, угнали, молодежи там много было. А оказалось, жили-то эти все военнопленные лагерные люди… Бараки в лагере, все огорожено колючей проволокой, а под этим лагерем большой-большой военный завод, и вот эти пленные там работали в три смены, менялись: смену отработал, в барак, новые заступили. Большой-большой военный завод, а мы не знали. Всех людей освободили, ура-ура кричали, все, нам нужно вперед, дальше, а те уже тыловые подразделения, которые этими вопросами занимаются, туда их организовывали, выводили и пленных, и гражданских лиц, женщин много, у многих дети уже. А куда ты денешься, если родила?! Там и жили они.
Пошли на город Витц. Мы все шли по автомагистрали Москва-Минск-Варшава-Познань-Ландсберг-Витц-Кюстрин. В общем, Москва-Берлин. Через эти города мы шли и освобождали. После взятия Ландсберга взяли Витц и вышли на Кюстрин. Большой город, на Одере стоит. Он только правобережный город, но большой. Бои за этот город шли ожесточенные, потому что уже перед Берлином, от Одера где-то 80 километров Берлин, так что у них там был здоровый укрерайон, и бои были тяжелейшие, недели две. Изнахратили! Ни одного дома! Ни единого! Хоть бы какая-нибудь лачужка осталась. Буквально одни руины! Кроме подвала. И в подвал не войдешь, потому что дом завален, все, только внутри подвала не тронуто. А так ни единого дома, ничего!
Где-то в начале апреля мы вышли, опять с правого берега на левый берег на большой-большой мост, километра полтора. А там Одер течет, как Волга или Амур, единый, а где перед Кюстрином посередине Одер разделяется, и остров посредине Одера, река разделятся. И вот с этого берега на остров мост, и с острова через вторую половину тоже мост. Мост один, цельный, через этот участок реки, через остров, и второй участок реки, цельный единый мост. И немцы два пролета взорвали. Они этим пользовались, взорвали, чтобы остановить. А как переправишься? Никак. Вот нас опять остановили тут, два пролета надо было восстанавливать, технику переправлять. Сами-то можно где доска, где лодка, где бревно, кто вплавь. Но течение быстрое. А технику-то как переправишь?! Ты ж технику не переправишь никак, пока не восстановишь. Ну, вот где-то около десяти дней мы там задержались. И пока мост восстанавливали, мы готовились к штурму. И готовились не только мы, а вся страна готовилась к штурму Берлина. Потому что всего 80 километров нужно до Берлина, последний бросок. Тут, конечно, большие силы были задействованы. Перебросили за это время волжскую флотилию всю, через Волго-Донской канал на Дон, по Дону спустить в Черное море, по Черному морю перегнать флотилию на Дунай, и через Дунай, через соединения, вывести на Одер всю флотилию. Это днепровскую флотилию. А волжскую флотилию вывели через Волго-Донской канал в Балтику, по Балтике спустились, а Одер-то впадает в Балтийское море, по Балтийскому морю опять под Кюстрин, и эту вывели под Кюстрин. Всего получилось там 110 кораблей. И вот в день штурма эти все корабли поставили по Одеру в один фарватер, на каждый корабль по два зенитных прожектора, которые до 12-14 километров, до 17 километров брали освещение, ночную авиацию сбивать. А как ты стрелять будешь, если не виден самолет?! Это сейчас по локатору, а тогда локаторов-то не было. Так вот на каждый корабль было поставлено по четыре прожектора, на нос и на корму. 220 пар прожекторов! Ну и вот в момент наступления, в середине апреля, когда мост уже восстановили, технику переправили, в день наступления как эти все 220 прожекторов включили по линии фронта на Линцы, и двинулась техника вся: машины с пушками, танки, танкетки, все двинулось, машины с людьми. Нашим-то вперед все видно, а против-то ничего не видно. Их всех ослепили. И за четыре дня вышли к Берлину. И где-то после 20-го, в пределях 24-го апреля начали штурм Берлина. По сути дела, 2-го мая уже Берлин практически был взят. Рейхстаг уже взяли, надо было теперь уже зачищать. Ну, немцы кто куда, кто в подвалы. Войска вывели западнее Берлина, окопались, заняли полную оборону. Попытались выйти, а пройти не могли, потому что там плотную оборону организовали. Выйти из Берлина было нельзя: Рейхстаг взят, центр Берлина взят, немцы попрятались в основном в метро, в то время в Берлине уже большое метро было. А нам нужно было освобождать Берлин. Ну и раз немцы в метро попрятались, их надо оттуда выковыривать. А как? Выживать нужно. Наши тоже начали наступать в метро, их оттуда выживать. И когда Гитлеру доложили, что немцы находятся в метро и русские стали штурмовать метро, чтоб их выжить, Гитлер дал приказ открыть шлюзы, пустить в метро воду. Вот тут-то погибло и немцев, и наших, мать ты моя!.. Ну, кто был поближе к выходу, те успели выскочить, а кто подальше, там давка была, что там было! Вода поднимается, шлюзы там, какое давление воды-то! Вода поднимается. А вы в кинокартинах не видели эти фрагменты? Видели ведь, наверное. И наши, и немцы, все там погибли. 

А дальше мирная жизнь началась. Нас отвели из Берлина 18-го мая, и вот как раз в тот город, который мы же и освобождали, в Ландсберг дивизию вывели. Там расположились, дивизию оставили в оккупационных войсках. Я вот ещё в Германии в оккупационных войсках прослужил 45-й, 46-й, в конце 47-го года только оттуда нашу дивизию вывели. Ну а дальше пошла кадровая служба. Воевал я солдатом, рядовым, потом командиром отделения стал, младшим сержантом, и младшим сержантом закончил войну, в Берлине, командиром отделения связи. Я был связистом, в отдельной роте связи, обеспечивал связью передовую. Без связи человек слепой и глухой, а тем более на фронте, в окопах, кто скажет чего, если у тебя нет связи?! И ты ничего не видишь впереди, что делается, далеко ли ты вот увидишь, что там? А ночью что ты увидишь? И ничего не услышишь. Так что без связи человек слепой и глухой. Поэтому связь все время была нужна.

А когда вывели дивизию, расформировали, меня отправили служить в Хабаровск. Тут я воевал в пехоте, в Хабаровск приехали, там формировалась авиационная часть, и вот там я попал уже в авиацию. 230-я отдельная буксировочная авиационная эскадрилья. Стал служить на срочной службе, и прослужил на срочной службе восемь лет, в казарме. Демобилизоваться меня не отпустили. Я был секретарем комсомольской организации этой эскадрильи, был уже в звании старшины. Командир говорит: подожди, ты позже поедешь. Отправили из авиации в зенитно-артиллерийское училище под Хабаровском, Черная речка называлась, где впадает река Уссури в Амур. Закончил зенитно-артиллерийское училище в 52-м году, а в училище тоже казармы, никуда ничего, только в увольнение на два-три часа отпускают. У меня получилось 10 лет срочной службы, 10 лет в казарме прожил. 

Получил направление в Иркутск, в зенитно-артиллерийскую часть. И вот тут-то завязалась война в Корее в 51-м году. Ну, она только в 51-м начиналась. В Иркутск приехали, дивизию сформировали, и в Корею. Одели в китайских добровольцев, хунвейнбинов, выдали нам китайские удостоверения, одели все китайское, и перемешали с китайцами и корейцами. И вот 3 года воевали с американцами. И вот американцы спустя 3 года запросили перемирие, они почувствовали, что устоять не могут. Ну а наши чего, там оставалось еще месяца два-три провоевать и всю Корею бы! Вот сейчас была бы единая Корея, и никакой Южной и Северной не было бы, одна Корея была бы, Северная только. Нет, пошли на перемирие, заключили перемирие. И вот мы воевали там почти четыре года, и ради чего? Ради чего, ради кого воевали-то мы? Ладно бы хоть бы Корея была наша! А сейчас… Но мы-то там неофициально были, и нельзя опубликовывать. А в Афганистане войска были официально наши. Так вот нас назвали афганистанцами, присвоили нам «воин-интернационалист», а воевали-то мы в Корее! – смеется Анатолий Сергеевич.

Вот такая тебе живая предыстория, – обратился он к нам. — А когда перемирие заключили, мы ещё там год стояли, потому что может и туда и туда опять, как сейчас на Украине: войска вывели, а они снова. И вот мы целый год еще стояли там, нас в Китай перебросили на Желтое море. Там нам в песках вырыли китайцы землянки, нас туда спрятали, и там мы год еще сидели. Потом вывели нашу дивизию вот сюда в Свердловск. Один полк расположился в Кыштыме, наш полк расположился в Свердловске, и третий полк расположился в Нижнем Тагиле. Тот полк взял в кольцо зенитной обороны Нижний Тагил, мы взяли в оборону Свердловск, а тот взял в оборону Челябинск и Кыштым. И сейчас так стоят. Ну, только переформивания делали. Мы встали на пушках, 100-ки, потом 130-ки, потом перешли в 59-м году на ракеты, пушки все отставили.

И вот перейдем тогда мы к третьему. Вот ракета, которая сбила Пауэрса, — показывает нам фотографию Анатолий Сергеевич. — Это производство завода Калинина. Первого мая нам на парад идти нельзя, мы стоим на боевой готовности. Если тревога, нам давалось пять минут для сбора личного состава, и двадцать минут для сбора офицерского состава. Мы жили на Уралмаше, у всех связь была, как только боевую готовность давали, сразу выходили машины в назначенное место. Машина пришла, сели, и сразу. Одна машина на Уралмаш, вторая на Эльмаш. Мы все к Заре сбегались. А располагались в военном городке, где пост ГАИ по Пышминскому тракту, напротив воинская часть. Вот мы там располагались, там и штаб был у нас, и командный пункт там же. Командный пункт под землей, вырыта большая землянка, все с землей сравняли, туда спустишься, и там все оборудовано. И где-то примерно в районе девяти часов нам дали боевую тревогу. Мы все туда, а подразделения, солдаты все на пушки, на ракеты, все на свои места. И вот, стали работать. И примерно к девяти часам этот самолет шпион-разведчик Локхид-2, двухмоторный, турбореактивные двигатели. Летчик Гарри Пауэрс, старший лейтенант, 29-го года рождения. Ему тогда был 31 год. [Википедия – Пауэрс был сбит 1 мая 1960 года.] Он вылетел, поднялся в Пакистане и летел на пакистанский город Пешавар на самой границе с Таджикистаном [на wiki – «Предполагаемый маршрут полёта начинался на военно-воздушной базе в Пешаваре»]. Когда он подлетал к границе, к городу Пешавар, наши радиолокационные станции его уже взяли под наблюдение, вели, и всё время координаты передавали нам. Мы уже знали, в каком квадрате, на какой высоте, на какой скорости летит, всё знали. И всё время за ним следили. Он летит, а мы на планшетах ставим флажки, как он маневрирует, и сразу очерчиваем по линии, как он летит. И все уже у нас сразу вымеряется наземная и прямая связь, какая дальность, на каком расстоянии. Вот перелетел он границу, летит по Таджикистану, Узбекистану, вылетел на Казахстан, с Казахстана он пошел на Челябинск, и мы его локаторами все время вели. Прошел он Челябинск, после Челябинска пошел на Кыштым, с Кыштыма пошел на Свердловск и вот залетел в нашу зону поражения, на расстояние, на котором мы можем его уже взять. В районе Косулино уже, когда подлетал к Косулино, повернул чуть на восток. Пролетел на восток сколько-то и повернул опять на север. У нас же боевая точка стоит, у нее же есть огневой предел, и у следующей точки огневой предел, зоны перекрываются. И вот он залетел в это перекрытие, поэтому была дана команда сразу двоим открыть огонь, по три ракеты. Разница пуска была всего в тридцати секундах. Со второго дивизиона ракета ударила ему в хвост, а с первого дивизиона ракета ударила ему в правый бок. А я был на командном пункте, у нас вся картина, все полностью отмечалось. Он по инструкции должен был катапультироваться. Но когда и в зад ударила, и справа ударила, он катапультироваться не мог. Которая в зад ему хвостовое оперение нарушила, а которая в бок, как раз в кабину, прямо против летчика, и в кабине отвалилась приборная панель, щит, где расположены все приборы контрольные. Они все отвалились ему на ноги. Ему катапультироваться нельзя: если он нажмет кнопку, его катапульта выбросит, и ему ноги оторвет. Ему надо освободиться было. Он шел на высоте 21150 метров. И он резко стал падать, пошел вниз, как только ударили ракеты. И наши локаторы его потеряли. Он стал освобождать ноги. Пока освобождал, вытащил щит, завалился на его место, катапультироваться было уже бесполезно. Он вылез, дверцу открыл, и на крыло. И вот он пока падал с 21 тысячи до трех тысяч, он успел освободиться от этого всего, выползти на крыло, выбросить запасной контейнер на парашюте. Контейнер на первый случай, там запасное оружие было, доллары были, русские рубли были, в больших объемах, конечно, на первые трое суток продовольствия. Выбросил контейнер, и сам с крыла свалился. Он на трех тысячах метров вывалился, полтора километра падал и еще полтора километра он раскрыл парашюты и стал уже на парашютах. Рядом возле него недалеко с ним и одновременно контейнер опускался, и он тоже. Это было уже примерно около 11 часов, 12-й час. Парад шел. Но когда его потеряли локаторы, стали искать, где этот самолет Локхид, и с четвертого дивизиона вдруг докладывают: обнаружена цель. Новая цель, в районе Первоуральска. Он в районе Косулино пролетел на север, а цель обнаружили в районе Первоуральска и доложили об этом командующему командным пунктом Уральской армии ПВО. И командующий Уральской армии ПВО тут же дал команду четвертому дивизиону произвести пуск ещё трех ракет. И первой же ракетой эту цель сбили. И эта цель оказалась наш истребитель. Старший лейтенант Сафронов, и его под Первоуральском насмерть. А это сделал командующий… У меня две контузии, поэтому память у меня плохая сейчас по старости совсем. Командующий боевым расчетом авиации, он дал команду поднять из Перми два истребителя и пустил их на Пауэрса. И в этот момент они летели примерно на высоте пять тысяч метров, они летели на перехват в районе Первоуральска, и тот дивизион, который охранял Первоуральск, он локатором схватил эту цель и доложил. А этот артиллерийский дал команду пустить три ракеты. Они летели в паре: старший лейтенант Сафронов был ведущим, а второй лейтенант армянин. Он увидел, что ракета взорвалась, он сразу свечой ушел вверх. Армянин остался жив, а Сафронов вместе с самолетом… Вот как произошла ошибка, и уничтожили свой самолет. Об этом ведь у Хрущёва все эти подробности не излагаются, у него чисто политические и стратегические задачи изложены. А это черновая работа, которая происходит непосредственно в действиях. Позже разобрались в чем было дело. И когда было видно, что Пауэрс-то падает, там предполагали, что два человека спускаются, потому что контейнер со вторым парашютом падал. Ну и там гражданские ехали на машине, 407-й Москвич, ехали два друга на Косулино по дороге. Смотрят, что два парашюта спускаются, и подумали, что у какого-то нашего летчика неисправность произошла, и они покинули самолет и спускаются. И они свернули возле Косулино к месту приземления. И как раз Пауэрс приземлился, и они подъехали двое. А разве сразу различишь, русский это, американец или какой-то европеец? Они стали к нему подбегать, смотрят: у него пистолет. Ну и что же, у летчиков у всех, когда летят, пистолеты. Он в комбинезоне, в летной форме. Подбежали к нему, его начали спрашивать. А у него ещё парашюты, стропы на плечах. Они стали его расспрашивать, а он по-русски же ничего ответить не может. Ему помогли отстегнуть парашют, в сторону, ну что с ним делать-то? Значит, может, какой-то не наш пролетал самолет и что-то случилось. Они его в свою машину 407-й к себе, и привезли в Косулино в поселковый совет. И вот когда привезли в поселковый совет, везде доложили по дистанции кого это касается, всем невдомек. Кто был — на параде участвовал, видели, как спускался, и парашюты. А пустили ведь ракеты по три штуки, но со второго дивизиона с пусковой сошли только две ракеты, одна не сошла. Не сошла она потому, что оказалась во время пуска в зоне запрета. А что такое зона запрета: если бы эта ракета сошла, то когда она пошла бы набирать скорость и высоту, она бы зацепила радиолокационную станцию. Так вот если окажется в зоне запрета, она не сойдет, это автоматически заложено в устройство ракеты. И тут вот одна ракета оказалась в запрете. А у Шелудько все три ушли. Дают пуск одновременно, но сходить они начинают по-очереди: первая ракета, через тридцать секунд вторая ракета, через тридцать секунд третья ракета. Почему? Потому что как только сойдет с пусковой ракета, радолокационная станция должна ее поймать. Как только схватила, сразу дает координаты цели, которая летит, куда должна эта ракета лететь на цель… Первые ракеты самолет-то сбили, взорвались, а эти-то ракеты поднялись, а куда теперь? Цели-то нет. В этом случае уже дается команду на самоликвидацию. Всем им определены воздушные зоны самоликвидации, и они уже автоматически уходят на самоликвидацию. И на параде все видели, как эти ракеты ушли на самоликвидацию, и все эти вспышки все видели. В конечном счете, это оказался шпион. Сообщили в обком партии, а первым секретарем обкома партии был хохол, Хрущев его поставил, фамилию не помню. Он был Первым секретарем Днепропетровской области, потом его забрали в ЦК, он был секретарем ЦК, но это позже. И сразу пришла машина КГБ, там двое вооруженных, они в поселковом совете забрали этого Пауэрса и привезли в обком партии к первому секретарю. Значит, первый секретарь обкома с ним побеседовал, соответствующие службы он пригласил, и тут эти службы стали разбираться, подробнее с ним беседовать: что, как, все. Он здесь ночь ночевал, этот Пауэрс, с ним разбирались эти службы, а наутро он позвонил к нам в часть, дал команду собрать к десяти часам утра нас всех, кто участвовал в этой боевой работе, личный состав двух дивизионов, офицеров, солдат, штаб, боевой расчет. Все в клуб, в десять часов точно приехал первый секретарь с охраной, с двумя людьми, и Пауэрса привезли. Вот примерно два часа он у нас был, там разбирались, сидели, толковали. Главное то, что для мировой общественности нужно было это сделать первому секретарю, он и говорит Пауэрсу: вот, смотри, люди сидят, солдаты, офицеры, вот эти люди, не подумай, что кто-то тебе чтобы там сказали, что ты где-то там с чем-то столкнулся или что-то чего-то у тебя произошло. Вот живые люди, посмотри им всем в глаза, вот кто тебя сбил, рядовые люди! Вот наши рядовые солдаты тебя сбили, и не говорите потом, что это не они сбили, а какое-то происшествие произошло. Самолет должен был долететь до Норвегии и в Норвегии приземлиться. Но пролететь Свердловск он не сумел, его тут прихватили. Вот краткая история третьей легенды вам.

После того, как закончили военную службу, что произошло? Где работали?
Я закончил, уволился, женился, квартиру получил, родителей привез, у нас семья стала шесть человек. Надо было переезжать в Березовск, часть перевели туда. Там отстроили специальный городок, все капитально отстроили, и нас туда. Но как всегда кватир нет. А куда я шесть человек? У меня здесь трехкомнатная квартира, 57 квадратных метров жилой площади, я родителей привез с родины, они уже старые, отец 1881 года рождения, мать 1886 года рождения, а это, в 60-е годы я их привез сюда уже, им за 70, за 80 лет. Ну, куда я с шестью людьми поеду туда? Тут квартира, я все купил, мебель купил, все оборудование для квартиры, разместился. Мучался-мучался ездить. А автобусом попробуй поездить туда, надо было с Эльмаша ехать автобусом к УПИ, возле УПИ была конечная остановка, оттуда уходил на Березовск автобус…

В Корее воевали мы на зенитных пушках завода Калинина, ракет еще не было. Уволился, уже ракеты стали, на ракетах служил, это тоже завода Калинина. А завод Калинина взял нашу часть подшефной, я хорошо знал все начальство завода Калинина, и секретаря парткома, и профкома, и генерального директора, и заместителя, и начальника отдела кадров, всех. Уволился когда, пришел на завод Калинина, зашел к первому секретарю парткома, он меня знает как этого, я их всех знаю, посидели с ним, поговорили. Он говорит: ну а чего ты уволился? Ему объяснил, говорю: вот такое положение, куда деваться-то? Он: так ты чего, к нам работать? Я говорю: конечно, а куда я пойду? Я и воевал на всей вашей продукции, я ее знаю, я в ней разбираюсь, у меня полное понятие есть этого вооружения. Он берет трубку, позвонил начальнику производства: вот у меня такой-то такой-то, они объяснились, поговорили. Давай, возьми его, есть место? Найдем! Ну и меня устроили в отдел производства на завод Калинина. И вот до пенсии доработал. Пришел вот эти ракеты были, это ракета Д-13, — показывает на фотографию, — а уходил, уже С-300С выпускали, вот. Ну и вот так здесь живу с 55 года.

Служил в целом 22 года в армии. Затянули меня в армию, война. И уволился уже только в 63-м году

Вернуться к разделу