Перевалова Клавдия Борисовна

Перевалова Клавдия Борисовна

Я жила в Ленинграде, работала на четвертом овощном комбинате. Началась война 22 июня. Мобилизовали всех мужчин. 5 июля мне принесли повестку, я была комсомолка, мне шел 19-ый год. В военкомате спросил: «Желаете город Ленинград защищать или нет?». Ну что комсомолка скажет? «Как же не буду?! Я клятву давала родину защищать, когда поступала в комсомол в 7 классе. Я согласна.» 


Мне дали направление, получила сухой поек на три дня и меня отправили в казармы, дали обмундирование. Строевой командир у нас была женщина-лейтенант, она нас муштровала здорово, — смеется Клавдия Борисовна. Построение, мы скорее торопимся, бежим, строимся. Было нас 26 человек. Поведет нас на завтрак строем. Отбой, ляжем, снова подъем, снова на улицу строем. На четвертый день нас привели на железную дорогу встречать эшелон с ранеными и больными. А мы чего там худенькие такие, 19-ый год только шел. Выгружаем, на носилках выносим из вагонов тех, кто совсем не может ходить. Раненых грузят на одни машины и отправляют в госпитали, а мертвых на другую машину. Разгружаем, налетают самолеты бомбить поезд. Командир кричит: «Разбегайтесь в разные стороны и сразу падайте на землю». Лежим, ждем, пока самолеты улетят. Не попадали ни разу, два дня так мы разгружали эшелоны с ранеными. А дальше нас распределили по частям. Нас отправили во 2-ую дивизию, 2-ой артполк, 5-ая батарея, 45-мм пушки, отправили как подсобных рабочих. Еще мы обучались 5 месяцев в обществе Красного креста, умели перевязывать, накладывать шину, выносить с поля боя. И вот я стала работать там. Кто поранится, сапоги опять же большие были часто, кому ноги лечишь, кого от работы освободишь, мозоли лечишь.

Ложки, чашки, котелки мыли у ребят. Позавтракают, мы у всех котелки соберем, вымоем, и им отдаем обратно. Они ложки в голенище, котелок и кружку на себе. 
Однажды немцы у нас разбили одно оружие. Мальчиков: одного, который заправлял пушку – Алешу и Мишу – направляющего, они погибли, осколками очень многих бойцов ранило. Машина у нас своя была, всех сгрузили, и я повезла их в госпиталь. И больше я свою часть не могла возвратиться, все отступали, а были мы тогда в Эстонии под Нарвой, стояли мы на опушке леса, это был 41 год, немцы тогда нас сильно гнали. Мы из Эстонии уже к Ленинграду побежали. Стали доходить до Кингисеппа, многие погибли по этой дороге. Меня тут ранило. Ранило правой руки кисть, — Клавдия Борисовна показала нам маленькую скрученную руку, у нее не разгибались совсем большой и указательный пальцы. – У меня так она и осталась. Мне хотели пальчик отнять, я не дала, пыталась разрабатывать. Но они не гнутся. А от взрывной волны я оглохла, меня контузило. Я была молодая и не понимала тогда, почему я ничего не слышу. Привезли меня в госпиталь на санитарной машине прямо с дороги, эвакогоспиталь 2222 в Кингисеппе. Положили меня в палату, дали горячего чая и хлеб с маслом и сыром. Я съела, легла, руку мне обезболили, думала, что сейчас вот отдохну. Слышно было, как крупными снарядами стреляли из Кронштадта, с Балтийского флота, аж стекла сыпались. Был приказ не допускать немцев в Кингисепп, иначе можно будет считать, Ленинград сдан. В три часа ночи прибегает санитарочка: «Голованова, вставайте, спускайтесь вниз, госпиталь эвакуируется в Ленинград, немцы подходят к Кингисеппу.»

Мне дали ящик с бинтами и с ватой перенести на электричку, каждый отдел переносил все вещи, все эвакуировались. Привезли нас в больницу им. Мечникова, 7 корпусов уже занимал госпиталь. Нас кого-куда разместили раненых. Все на полу в коридоре лежат, врачи принимают всю ночь. А потом уже нас распределяли по больницам. Я пролежала в больнице месяц, оттуда меня отправили в Московские казармы. Мы там работали, помогали, полы мыли, мыли посуду, помогали поварам, чистили овощи, кормили бойцов. Работали сутками. Работы много было. Уставали очень.

Потом как-то приехал майор медицинской службы к нам. Было у него задание организовать полевой передвижной госпиталь, набрать 40 человек работников и обслуживающего персонала: шоферов, поваров, медсестер, хирургов. Госпиталь должен был быть человек на 600 раненых. И я попала к нему как подсобный рабочий. Привезли нас на левый берег Невы, там была разрушенная школа, а время уже шло к зиме. Оборудовали все, стали принимать раненых. К весне нам дали палатки, чтобы мы уехали ближе к фронту, 5 км от линии фронта, на пороховую поехали. Там обосновались. Поступали раненые и больные. А с переднего края – это из окопов, грязные, раненые, больные – все поступали. Меня определили писарем в приемный покой. Развязывала бинты, раны, переписывала вещи, раздевала раненых. Кто сам может, кому помогать нужно. Просили писать письма домой. Кого записала, отводила в операционную. Ими пока занимаются, я дальше записываю, следующих веду, а тех в санпропускник. Много работы было, пока всех переведешь, распределишь. А они даже голодные, но чистые и в кровати лежат, есть не просят. После окопов то в кровати, как хорошо. А как прибыли, сразу старшая сестра бежит к повару и заказывает еду на столько человек, сколько прибыло. Бутерброд с маслом и сыр. Больше их не кормят, бояться, много нельзя кормить голодных. А утром уже нормально завтраком кормят. Мы сутками работали, а когда никого не привозят, мы радуемся, что никого не ранило. Врач и медсестра отдыхают. А начальник госпиталя у нас суровый был, ходил и проверял, чтобы никто на посту не уснул. Пришел как-то, а одна лаборант дремлет, навалившись на стол, он взял оборудование и унес. А утром ее вызвал с угрозой уволить.

Как-то у нас в госпитале чп произошло. У нас был кладовщик, хороший парень такой Николай Смирнов, 20 лет с белым билетом. Он был кладовщиком, сам получал продукты, все привозил, хорошо вел все, никогда не было недостач. Он решил на базар съездить. Захотел выпить, обменяв продукты на водку: сложил с собой булку хлеба, кг сахара, кг масла. Тогда населению давалась только одна бутылка водки в месяц. А на базаре ее продавали. И там рыскали военные в гражданском. Заметят, если меняет кто продукты, подходят. И его заметили так. Забрали в кпз и все. А он продукты утром выдал, в обед выдал, а вечером его нету. Вечером приехали майор и капитан, всех построили и объявили, что наш завскладом продавал продукты, его забрали в кпз. 

Меня вызывает начальник через несколько часов, я пришла, дрожу, вдруг где-что заметил, боюсь. «Клавушка, садись. Слышала, что вчера чп. Вот я тебе передаю ключи от склада, иди отпусти продукты поварам готовить, отдохнешь, а потом мы создадим комиссию, и ты примешь склад.» Я начала сопротивляться. Ну что делать будешь: либо склад, либо на передний край. Пошла отпускать продукты. Все думала, как же я буду работать, если у меня недостача будет, меня расстреляют. 

Приняла склад. А у него все было в порядке, ни одной недостачи не было. Все переживала, как же я буду работать. Стала работать, деваться некуда. Завела другую амбарную книгу, стала ездить за продуктами сама: получать, привозить и распоряжаться. 

Однажды я заметила, что не хватает 2 кг хлеба. Поехала на хладокомбинат, взяла плитку шоколада, которую нам давали каждый месяц, попросила добавить хлеба, мне пошли на уступку и добавили. А потом оказалось, что от тонны хлеба 2 кг мне списали на «усушку». Дак я сама хлеба поела и шоферу, с которым ездила дала. 


Потом всем госпиталям выделили по барану мяса и ящику сливочного масла. Надо было получить. А у нас сменился шофер. Он мне не нравился, я боялась с ним ехать. Взяла санки и поехала. Доехала на трамвае, там 2 км до склада. Я бегом-бегом. «Что так поздно?» А я вот без машины, капитан сразу позвонил в проводную, задержали машину, приказал меня отвезти до Охтинского моста. Погрузили меня. Посадили в кабину. Привезли. Разгрузила склад, и меня вызвал начальник: «Снять у нее пояс с шинели и на гауптвахту». Я опешила. Посадили меня в камеру: стены и пол каменные, маленькое окошечко, света нет, темно, крысы, мыши, столько их… я как заорала, кто-то услышал, прибежал старшина: «открывай». Он открыл, а его чуть с ног не сбили крысы. 
«Клавушка, садись, — вызвал командир. – Вы меня увольте, я тут не останусь, хоть на передний край, хоть в другую часть. Я тут не останусь, на мне позор такой». А он, нет, иди работай. И я осталась. А про этого парня, Николая Смирнова, которого в штрафную роту отправили, сообщили, что они переходили заминированное поле и он наступил на мину, у него обе ноги оторвало. 

Я за свою войну 4 года и 4 месяца два раза на гауптвахте сидела. Вот когда за продуктами ходила на санках, а второй раз у меня жена брата родила мальчика. И я не написав увольнительную, решила к ней в гости сходить проведать, она жила на правом берегу Невы. Отсидела сутки в камере. 


Я и проработала всю блокаду Ленинграда, на этом складе. 125 грамм хлеба нам давали, началась блокада с первого дня. Отстояли Ленинград все же. Не хватало снарядов и бомб, нас хотели взять, уморив голодом. Но вот мы пережили эти 900 дней и ночей со 125 граммами на день, а хлеба то уже не давали, а присылали нам самолетами с Урала сухарики. Хлеб нарезали, сушили и отправляли-сбрасывали мешками. Когда-то нам сбрасывали сухие овощи. А Рузвельт нам поставлял на самолете консервы и жиры, тоже помогал. А когда дело шло к концу, он открыл второй фронт, чтобы оттянуть силы от наших войск, и немцы стали биться на два фронта. Немцы капитулировали.


Наши водрузили красное знамя над Рейхстагом и все, победа была. – широко-широко улыбается. — Каждый день нам майор читал сводку и сообщал, что происходит. В день победы мы были в Кирове, дак отмечали. Нас хорошо накормили)
Когда заканчивалась война, нас отправили в Киров, в госпиталь отдыхать до июня месяца, на месяц. Потом пришел приказ грузиться в эшелон, мы думали, что в Ленинград, а нас повезли на Дальний Восток. Все войска с запада отправили на Дальний Восток. Мы доехали до Монголии, потом в Манчжурию, там одни пески и никакой воды. Там мы были до августа. Наши войска предложили Японии сразу капитуляцию. Они отдали нам острова. А потом мы уже поехали домой в Ленинград. Это был октябрь 1946 года. А мужчин еще оставляли, отправляли домой только женщин. Меня сразу в военкомат, и я на работу устроилась. Собирала на заводе электрические плитки. Жила у брата. Мама жила уже у него, а он сам вернулся только через год, он на границе служил.


Вот рассказала, как могла. Подробно то рассказывать долго. Как я попала на фронт то долго рассказывать, – махнув маленькой рукой, закончила свой рассказ Клавдия Борисовна. Мы были удивлены, как точно и детально спустя столько лет, она рассказывает о своей работе. Такая ответственность и общность только и могла спасти в годы блокады. Клавдия Борисовна показывала нам фотографии своих красивых родителей. Отец ее погиб на фронте, а этот очень красивый снимок восстановлен по какому-то очень старому удостоверению. Показывала и фотографию подруги. Оставшуюся в памяти навсегда этим фрагментом 3*4. 

Вернуться к разделу