Паньшин Николай Петрович

Паньшин Николай Петрович

Николай Павлович очень резко и быстро начал рассказ. Это бы статный мужчина, очень четко понимающий задачи, очень охотно рассказывающий. И главное, он хотел рассказать. К нему мы попали со второго раза, в первый он плохо себя чувствовал и не смог, но попросил о втором.


— Я учился в 10-м классе, когда 3-го января 1943 года всех мальчиков забрали в армию. Меня направили в Москву, в школу, где учили обслуживать ракетные обстановки М-8, М-13, М-30. Учились до августа. Присвоили звание младшего сержанта и направили в 5-ый танковый корпус, 6-ая танковая армия, 2-ой Украинский фронт. Меня назначили наводчиком на «Катюшу». Машину к тому времени я знал отлично, а расчёт нам прислали с Дальнего Востока. Люди были призваны в 38-м году, это были взрослые уже мужчины, а меня-школьника к ним приставили инструктором и наводчиком. И вот с ними я уже попал на 2-ой Украинский фронт. Разгрузились мы уже за Днепром, Киев уже был взят.


Участвовали во всех мероприятиях 2-го Украинского фронта, начиная с августа 1943 года. Корсунь Шевченковская операция, Ясско-Кишиневская операция, наш танковый корпус первым вышел на границу Молдавии. Там был тяжело ранен, попал в госпиталь и больше не вернулся на фронт наш командир – старший сержант Белов. А по тем временам все были неграмотные и 10 классов образования высоко ценились. Хоть я и проучился в 10-ом классе один месяц. Ну одним словом, стал я у них командиром артустановки. И с этим расчетом я воевал до конца войны.


На этом Николай Павлович замешкался, ему будто было неловко продолжить. Но после просьбы продолжить с каким-то двойным воодушевлением начала рассказ.
— А если подробно, то вот стал я командиром. В расчёте все такие крепкие мужики. Нас очень берегли на первых порах танкисты. Мы были введены в пятый танковый корпус, который состоял из трех танковых бригад: стрелковой, гаубичной, зенитный полк и саперы и все такое там. И вот нас еще на усиление боевой мощи ввели. Я не участвовал еще во взятии Киева, но наш корпус участвовал и назывался тогда пятый Сталинградско-Киевский танковый корпус. Мы же освобождали Приднестровье, Молдавию, прошли Венгрию, в Польше были.


Каждый член экипажа имел у нас свои обязанности. Один заряжает. На каждом орудии есть свой ящик с тротилом. Беспокоились, что может сдетанировать во время огня. Его задача утащить в безопасное место. Мне и шоферу нужно было стрелять как правило по закрытым целям. Нам давали наводку. В катюше 16 зарядов по 132 мм, довольно мощно. Так расчищали путь, чтобы танки могли двигаться дальше, а мы за ними. 
Освободили Румынию, вошли в Болгарию, они там сами сдались. Объявили войну Германии и стали против немцев воевать. Мы вернулись на север, в Трансильванию. Шел 1945 год. Это была спорная область, шли бои в горах долго, с румынами спорно. Но в конце концов мы взяли город Деберцен и вышли на Дунай, севернее Будапешта. А что это – это два берега. Мы с хода взяли Вац и хотели пойти в Будапешт, но венгры воевали, до конца поддерживая Германию. После трех дней упорных боев нас сняли с этого направления и отправили на другое. По течению Дуная, по левому берегу до Чехословакии. Там был железнодорожный мост, который немцы не взорвали. По нему мы смогли переправиться на другую сторону Дуная, где соединились с войсками третьего Украинского фронта. А тот фронт к этому времени освободил Крым и наступал от побережья. И вот мы соединились в районе озера Балатон. Там начались тяжелейшие бои. Немцы решили не сдавать позиций, бросили 11 танковых дивизий, поддерживаемых артиллерией и авиацией. И мы там месяца полтора бились. И однажды немецкий танк пробил чуть ниже дверцы бронебойным снарядом нашу «катюшу». Разрушена была коробка передач, рулевая, сорваны двери, почти весь расчет погиб, шофер, на счастье, выжил, а меня и многих ранило. Нас отправили в госпиталь с тяжелейшей контузией. Кончилось все тем, что решили, что ранение легкое и оставили в госпитале. Пролежал там три недели, научился там же курить. Однажды приходит старшина и спрашивает: «Кто поедет в город?» толи за продуктами, толи еще за чем. И мы вызвались поехать на этот полустанок. А там уже наш 127-ой отдельный гвардейский минометный дивизион получил, что нужно ему, и начинал двигаться дальше. Увидел я нашу машину, остановил и попросился с ними. Взяли они меня, я сел в чем был в кузов. Приехал к командиру и докладываю, а тот: «Ты откуда взялся? Ты солдат или монах? Все с фронта бегут, а ты на фронт.» Новой одежды никакой не было, принесли какую-то старую форму. За пару дней ее привели в порядок, и я снова стал сержантом. Назначили меня заряжающим. Прихожу, докладываю: «Сержант Паньшин, заряжающий, прибыл», а Бахарев хохочет – это тот самый шофер, который остался жив, — был командир расчета, а стал заряжающим. 


«Катюшу» я знал досконально. Чтобы зарядить ее нужен был полный зис снарядов. А эти парни, которые с Дальнего Востока на свои средства купили «катюшу» тогда. А я вдруг, школьник, оказался у них командиром расчета, а их брали уже взрослыми. Уважали меня все-таки как-то. И мне было легче, чем другим. Потому что они здоровые все, как возьмутся и все уже готово.


После Будапешта уже у немцев начался развал. И это было для нас очень удачно. Мы только вошли в деревню, а там чехи только-только повесили плакат «На старт, червона армия» написано, приветствуют все. А два фашиста-немца остались и со второго этажа фаустпатрон как запулили, 17 наших солдат убили, стариков, детей, страшно. Сумасшедшая война началась. Конечно, их тут же прикончили, не мы, чехи сами. 
9 мая ночью по радио объявили, что война кончилась. Мы дали еще один залп по одной деревне, там немцы засели – последний залп был. И пошли на Прагу. А местная молодежь понасели к нам на машину, и вместе с нами в Прагу, а Прага вся в баррикадах. Они сняли с улиц брусчатку всю и сделали навал метра полтора из этих камней. Обмундирование летнее нам еще не дали, мы кто в зимнем, кто как, а шапку и гимнастерку нельзя было снять. И мы в таком виде там были, задрипанные такие. Наша часть туда вошла на час-полтора после танкистов из Берлина. Народу было тьма. При советской власти у нас на демонстрации было тьма народа, но там…. Все закрыто людьми, все площади. Угощать было нечем, есть нечего было совсем. Чехи пытались где-то по бутылочке найти, а у нас еда какая-то была, немного совсем. Ну там и стояли до вечера. Я там встретил парня даже, с которым мы в училище вместе учились, он туда пришел через Берлин с частью, оказывается. Ну пообнимались. Когда стало темнеть, откуда-то с чердаков началась стрелковая стрельба. Нам дали команду выехать из Праги, мы остановились на окраине, хотели поспать, не спали уже ночи три. Только стоя спали немного, грязные такие, не мытые. Всю ночь бегали за немцем. На рассвете нас заправили, накормили и опять в Прагу. Вошли, постояли на Вацлавской площади и поехали по команде дальше. Перешли Влтаву. И по автостраде на Мюнхен. Встретились там с американцами. Они все как один в касках, в форме и не один из машины не сошел. А одни на виллисе, командир, я к нему, здороваться. А он руку мою не берет, достал носовой платок, высморкался, подает мне руку, поздоровался, а потом эту руку вытер и носовой платок бросил. Я разозлился. Пошел к своей боевой машине, сел. Больше я никогда не стал здороваться с американцами. Мы пошли дальше на Мюнхен, а они на Прагу, опоздали они, мы вперед там были. 


У нас не хватало народу тогда, особенно шоферов. И на наше счастье было несколько немцев, которые работяги и воевать им было ни к чему. И они сдавались в плен и работали на нас. Немцы нам возили боеприпасы.
Простояли месяц, нас увели в Прагу, погрузили в эшелон. Радости было море, думали, что домой едем. Приехали мы в Люблин. Там нас ночью обстреляли из пулеметов эшелон. Но в Люблине была уже наша дорога, наша колея. Грузили танки, была очередь. Делать нам было нечего, повезли нас посмотреть бывший лагерь Майданек. Заключенных там не было, охраны не было, но вот крематории, склады, собранное все имущество, все было. Это страшно даже посмотреть: эти нары, где спали, казармы. Посмотрели, «какие все же они сволочи», вернулись. Неделю так простояли, и нам дали платформу. Мы поехали, сначала на Брест, оттуда в Орел, Уфу. 


И тут мы поняли, что нас везут на новую войну. У нас было тогда какое-то барахлишко накоплено, дома то ничего не было, все изношено, а мы берегли и везли домой. А тут, как поняли, что нас снова на вону везут, давай все пропивать. За бутылку все отдавали. Проехали Читу, и нас в Монголию. Там голая степь кругом, заставили нас там окопаться, показывали японские самолеты, обучали месяца полтора, и в августе мы перешли в наступление через Большой Хинган, а это большие горы. Впереди нас шли саперы, часть взрывали, что-то строили, помогали нам. Первый город на нашем пути — равнина, покрытая зеленью. Смотрим, бегут строем с палками японцы, смертники их. У них бамбуковая палка, а на конце ее мина, и он хочет добежать до танка и подорвать его. Но на каждом танке были наши автоматчики и они всех уничтожили. 


В какой-то момент кончилось у нас топливо, нас там заставили строить аэродром, прилетали «дугласы». Навозили нам горючего, заправили танки, надо двигаться. А единственная дорога – железная. И мы весь день тряслись по этой железной дороге. В самом конце дороги уже на нас летели японские самолеты, оказалось, смертники, давай нас бомбить. Из четырех троих мы в болото сбили.


Мы еще не доехали до города Мукден, а уже высадился десант, и смогли арестовать штаб армии. Стояли мы спокойно в Мукдене. И вдруг приходит командир и говорит: «Паньшин, возьмешь с каждого расчета по два человека, сейчас поедем американцев освобождать». Привел нам парня лет 20-ти в гражданской форме, он там родился, знает русский, китайский и английский, вот он нас и повезет. Нас посадили в кузов, командир в кабину, парень это на крыло и поехали. Что там было, я не знаю, нас только предупредили, что если что открывать огонь. Но ничего не было. Открылись ворота, оттуда толпа американцев вышла, и давай нас качать, так на руках и внесли в лагерь.

Там было много бараков. Меня внесли в один из бараков, а других в разные. Окна на две стороны, столы стоят, а я деревенский парень, я в жизни не думал, что могут быть двухъярусные кровати. Посадили меня в центр барака, тащат еду, алкоголь: «Вива Трумэн, вива Сталин», к тому времени Рузвельт уже умер. Все кричат это, шум, гам. Я сижу среди них, ничего не понимаю. Со времени все уже стали выходить из бараков, поехали в город договариваться об эвакуации. Только доехали, те пошли договариваться, как тут бежит наш командир и говорит, срочно заправляться, едем в Порт-Артур. Наши там уже высадили десант, но слабый, японцы к тому времени укрепили город, будь здоров. Прижали капитально наш десант, и была команда, срочно идти на помощь. Шли целый день эти 600 км. и рано утром следующего дня дошли. Мы как дали первый залп и японцы сразу «лапки кверху». На этом война и кончилась. 
Пожили мы еще там месяц. И нас отправили разбирать заводы японские. Нам сказали, что их в Советский Союз мобилизуем. Привезли много инженеров, одели их в форму, все демонтировали заводы. Сразу ставили на платформы и увозили в СССР, так проработали мы там до марта месяца. А в газетах писали тогда, что СССР грабит Китай и вывозит заводы. 


А потом нас определили на 77 разъезд. И там я еще служил до 50-го года. Прослужил 7 с половиной лет. Тогда началась холодная война и нас не отпускали. Демобилизовался в 50-м году, пришел на завод в шинели и пилотке. Поступил на ЗиК. Отправили меня в термический цех. Пропустил я год, в деревне еще пили, ну как… живой с фронта пришел, по гостям только и ездил. Потом я снова пошел в 10-ый класс, закончил его и поступил в Уральский Политехнический Институт на физико-технический факультет.
Ой, как поступали мы сложно. Все после фронта, солдатики. Ну что там, писали экзамены, и всех нас не зачислили, мы пошли забирать документы. Нас встретил там какой-то заведующий, забрал документы и ушел к начальнику. Мы его долго ждали, примерно полчаса. Смотрим, идет с улыбкой. В общем всех, у кого двойки, не можем взять, остальные зачислены! Вот так я и стал студентом. И назначили меня старостой. Пришлось снова в институте проходить военную подготовку с нуля, пока не закончил. Присвоили мне звание лейтенанта. Закончил и проработал на одном заводе всю жизнь.
И вот, знаете, много, ведь, так было счастливых случаев. Почти весь расчет погиб, а я остался жив. Таких случаев много, — счастливо улыбался он. Он был безусловно счастлив, пережив все это.


А еще Николай Павлович нам рассказывал, как он познакомился со своей будущей женой. Когда он уходил на фронт, ему передали письмо от девушки, которая хотела переписываться с фронтовиком. И вот все семь лет службы они переписывались. Они встретились, когда он вернулся. Через год эта девушка стала его женой. И только четыре года назад ее не стало. 


И эта женщина, наверняка, была его счастливым случаем. По крайней мере точно одним из…

Вернуться к разделу