Нина Фридмановна Кривенюк

Нина Фридмановна Кривенюк

Это был дом, в котором гордились прошлым. Комната Нины Фридмановны хранила в себе историю всей семьи. На стенах висели портреты старших и младших поколений. Стеллажи хранили в себе очень много книг, а на полках стояли уютные мелочи.

В комнату нас проводила Нина, внучка Нины Фридмановны, и кот.

- Война для меня началась 3 июля 41-го года, — начала она свой рассказ, — когда нас всех, московских студентов-девочек, посадили на автобусы и повезли по шоссе Москва-Минск, расположились мы где-то в деревне. И сразу наутро нас повели копать укрепление Днепра. И мы рыли противотанковый ров глубиной 3 метра, а шириной 7 метров. Танк должен был упасть в ров и не выехать, а потом мы узнали, что немецкие танки 7 метров перепрыгивали… Мы работали, нам привозили раз в день туда котел с едой, было очень жарко, не было воды. И когда мы докопались до воды у себя под ногами, некоторые девочки не выдерживали и пили прямо у себя из-под ног. В первый же день одну девочку увезли в Москву с тепловым ударом. На ночь уходили за 7 км в деревню, а утром снова шли работать.

В те первые дни в Москве бомбежек еще не было. А через месяц после начала войны над нашими головами на Москву ночами полетели самолеты. Их было так много, что небо гудело. Это было очень страшно. Когда в августе я вернулась в Москву, оказалось, что во время этих бомбежек разбомбили Театр Вахтангова, а это напротив дома, где я жила. А мой дом на вид был совершенно целый. Когда я зашла – увидела, что пол в нашей квартире на слой сантиметров 30 покрыт битым стеклом, при этом окна все вставлены. Была такая установка: Москва не должна выглядеть разбомбленной. А почему пострадал театр – из-за нас, на нашем доме стояла зенитная установка, немцы в нее и метили.
Потом, с опозданием, начались занятия у нас в мединституте, когда начинались бомбежки — спускались в подвал. 16 октября я поехала на занятия в институт, а института нет. Ночью большая часть преподавателей уехала неизвестно куда. Начальство нас бросило, никого не было. И тут уже по Москве пошли слухи, пришли раненые с передовой. Нас знакомая пригласила в грузовичок — меня, маму и сестру, только без вещей, и мы ехали в направлении Горького. Мы сидели в грузовике и смотрели на дорогу. Вдоль дороги шли те раненые, кто мог идти, шли в крови, в повязках. Где-то в деревне нас пустили ночевать, тогда еще люди выручали друг друга. Приехали в Горький, где жила мамина приятельница. Оттуда мы решили ехать дальше, сели в товарный состав и поехали в Свердловск. Есть, конечно, было нечего. На остановках пытались что-то купить, ничего не удавалось. Через несколько дней приехали в Свердловск. Здесь я узнала, что мой институт находится в Омске. Значит, надо туда. Я села на санитарный поезд и поехала в Омск. Наш выпуск был ускоренный. За один год прошли 3-й и 4-й курс. Потом 5-й. Нас было совсем немного, мы занимались в здании Омского мединститута.

Сказать, что мы голодали – словами не описать. Утром нельзя было мечтать о чашке кипятка. Единственная трапеза была в студенческой столовой, где давали миску, в которую наливали воду, заболтанную ржаной мукой, — это называлось «Суп с галушками», туда добавляли чайную ложку рыжикового масла. Поскольку мы все сдавали кровь, были донорами, мы получали карточку на 800 граммов хлеба. И вот в столовой нам давали плошку эту и 800 граммов хлеба. Ешь и думаешь, что хлеб надо оставить на вечер, но все равно нет-нет, да щипнешь. Так, к вечеру уже и не оставалось. Но раз в 4 месяца, когда сдавали кровь, нас, доноров, кормили там же в столовой настоящим довоенным обедом: борщ со сметаной, с мясными котлетами, с картошкой или пюре, компот на третье. Этого так ждали, хотя слабели с каждым разом все больше. Последний раз, после сдачи крови, я потеряла сознание.
В 43-м учеба закончилась, я попала в число выпускников, которых отправили в военкомат, посадили в теплушку и направили в сторону Москвы. Нас посадили в поезд, а на первой же остановке повели в военпродпункт, и там нам дали гречневой каши, буханку хлеба и копченой колбасы. И после этого всю дорогу до Москвы мы пели песни, сидя в открытых дверях теплушки. В Москве в главсануправлении меня направили в распоряжение сануправления Калининского фронта. Отправили в армейский эвакоприемник. Там распределяли раненых в зависимости от тяжести состояния. Наша работа заключалась в том, чтобы принимать больных, осматривать, сортировать. Когда наступление кончилось, работала, спала. Мы стали дежурить в операционной. И тогда мной у одного раненого была обнаружена газовая гангрена, мне тогда самой пришлось ампутировать человеку ногу. Не знаю, проклинает ли он меня, но он остался живой.

Но это была тыловая работа, а я хотела быть фронтовым врачом. Подвернулся такой случай, приехал за новым врачом представитель минометного полка, Александр Андреевич Белькевич. Я вызвалась с ним поехать. Поехали, по дороге Белькевич рассказывает: «У нас хорошо, мы стоим км в 5 от передовой». А мне страшно, так близко. Приехали: там землянки, в одной санчасть. Утром мы пошли к ком. полка, а вокруг какие-то свистящие звуки: «А что это свистит?» – «А это пули!» Вы представляете?!
— Пришли в штаб… Командир полка говорит: «Что они там, постарше никого не могли прислать?» Тут же в штабной палатке сидят офицеры, один из них, начальник связи, пошел с нами, когда Белькевич повел меня назад в санчасть. И вот по дороге этот офицер говорит: «Если бы вы знали, как мне надоело воевать»… Мне странно было тогда это услышать от боевого офицера… Это был мой будущий муж – Михаил Михайлович Кривинюк.
В тот же день я была вызвана в прачечную принять постельное белье, посмотреть, можно ли выдавать. Я смотрю, а там на всех швах гирлянды гнид. А мне прачки говорят: «А вы не смотрите, они мертвые». А я-то откуда знаю, мертвые или нет?

А дальше уже началось наступление. Дальше 2 км от передовой санчасть не стояла никогда. Мы были всегда впереди, своих раненых обрабатывали сами. Последняя моя наивность проявилась во время наступления, когда я поднялась на холм, чтобы найти расположение для санчасти. Иду обратно, вижу — лежит раненый в крови, а над ним другой склонился. «Сестра, сестра, у нас тут ранило человека». Я подхожу и недовольным голосом: «Зачем его надо было столько тащить сюда?!» — «Кто тащил, между нами только что мина разорвалась» — и показывает на воронку. Это была моя последняя оплошность на войне.
Эту потрясающую, добрую, стойкую и молодую женщину можно было слушать часами, нет, сутками и долгими-долгими домашними вечерами. Так хорошо она все помнила. Как все это не стерлось из ее памяти? Мне кажется, только очень мужественное женское сердце могло так спокойно и с улыбкой рассказывать о войне. А ведь так молода она была тогда. 21 год ей исполнился уже в части в 43-м. Она со своим полком дошла до Берлина и дальше. Прошли Польшу и дошли до Одера. Это был отдельный минометный полк, а Нина Фридмановна была единственным в полку врачом – начальником медслужбы полка. Она сидела и рассказывала о простых буднях войны, о том, что раз в 10 дней роется землянка, весь полк моется, пропаривается белье. А когда гоняли полк с места на место, бывало и по месяцу не мылись. «На фронте, кроме фурункулеза, никто ничем больше не болел, как только приехали в тыл, все сразу стали болеть. На фронте всего не замечали, не до того было». Рассказывала она и о сложном положении женщин на войне. Наверное, впервые я такое слышу об этом. О том, как было плохо и тяжело быть женщиной в это время. — Вплоть до того, что командир моего полка говорил при мне: «Меня начальник пехотного полка стыдит, как это у тебя врач-женщина, и она не твоя». Женские трудности были разные. Домогались, приставали, издевались. «Если сама не сумеешь за себя постоять, никто не спасет. Тут у офицеров было полное единство мнений. Девочка одна просила спасти меня, не отправлять ее обратно в дивизион, а как я могу не отправлять… Аборт однажды просил ком. полка сделать для своей женщины, но я и не умела, и опасно и страшно, так она и уехала домой, родила там, несладко ее судьба сложилась».
На диване, рядом с ее креслом, так лениво и сладко потягивался и мурчал серый котище. Она показывала нам свой семейный военный альбом, где так бережно были вклеены все фотографии, открытки. Как они успевали еще и открытки собирать? Еще и платье у нее с собой, оказывается, было, и иногда она его надевала, когда были в тылу, на переформировании. Жизнь шла своим чередом, несмотря на летающие над головами пули, самолеты, несмотря на передовую и раненых, несмотря на все тяготы, жизнь продолжалась.

— 2 мая Берлин взяли при нас. Это было невообразимое всеобщее счастье. Сами не верили, что неужели вот сейчас кончается война. Когда гремел гром, нам казалось, что это канонада. Домой меня отправили 23 мая 45-го. Я должна была родить уже старшего сына, и я уехала. Мне казалось, что мое положение и война уже не совместимы. Дома застала такую голодовку, нищету, разорение — ужасно. Но зато на фронте встретила своего мужа, нас, действительно, свел случай. И хорошо свел, на 49 лет, троих детей, 5 внуков и 6 правнуков.

 

Вернуться к разделу