Нестерова Валентина Афанасьевна

Нестерова Валентина Афанасьевна

Началась война, мне было 21 год. Но это по паспорту, а так 20 лет. Я как раз закончила финансово-экономический техникум, меня отправили работать в финансовый отдел в Шадринске. Я была такая идейная, пошла на курсы пулеметчиков. Закончила их. Пришли из военкомата и спрашивают, кто желает добровольно. Я говорю, я.

Из финансовых органов тогда не брали, я принесла начальству три повестки, он их порвал, на четвертую отпустил только. А я все рвалась на Волгоградский, ну на Царицынский. Ну вот повезли нас, довезли до Челябинска и расформировали на Дальний Восток, с Японией. Три года я служила там, это был январь 1943. А демобилизовалась я в ноябре 1945, месяц третьего года не дослужила. Служила я на зенитке 7-6 мм, третьим орудийным номером. Там такой вот барабанчик, я должна была успеть поставить туда то, что диктует командование. Должны были изучить самолеты по внешнему виду в полете, чей он. Каждую ночь была у нас боевая тревога. Думали, что Япония то, она, нападет. И вот каждую ночь нас поднимали в 4 утра, Гитлер то в 4 напал, и мы сидели до 6, потом опять отбой, потом занятия, вот так вот целый день в круговую. Когда я туда поступила, мы были на левом берегу Амура. У нас одна там даже застрелилась, понимаете. Пошла на пост с винтовкой, порвала видимо чулок и застрелилась. Не выдержала такого напора. Потом нас перевели в сам Хабаровск. В мае война закончилась, нас в июне уже перевели из 543 военно-зенитного полка в 44-ый – береговая охрана. По Амуру шли корабли, что и на Черном море. 

В общем, как вам сказать, война началась 9 августа, тогда мы совсем не спали, всю ночь сидели, а там уже опять отбой, занятия. Даже летом некоторых отправляли на сельско-хозяйственные работы. 

А, мы один раз стреляли, до окончания с Гитлером, или разведчик был…. У нас этот заряжающий блок, он целую неделю не мог работать… Потом нам прислали какую-то американскую пушку, дак, она не такая, как наша, а такая вот черная, большая, мы ее тоже изучали. Война начнется, мы из нее должны были уметь стрелять. 
Один раз стреляли, поставили пушку в низину, потом надо было вытаскивать, а у нее платформа огромная. Ну значит, две машины ее вытаскивали, как могли. Мне колесом ногу повредило, я три с половиной месяца ходила хромала. Кроме того, что я повредила ногу. Если бы налетел самолет, мы бы все там погибли, да и не только мы, в батарее было три оружия.

Все уже и не вспомнишь, жили в землянках. Ну вот еще у меня там вот что приключилось: не было витаминов, у меня случилась куриная слепота. Сидишь ночью около пушки, и в далеке светится, а ты ничего не видишь. Все испытала. Конечно, если бы я была медсестрой, вытаскивала больных, а у меня вот только пушка… 
В батарее нас было 20 девушек, остальные мужчины. 
Один заряжающий, двое подавали снаряды, 4ый номер поднимал ствол, а я третий – занималась наведением, выставляла высоту, дальность. Я рядом сидела с наводящим. И командир, нас семь человек на пушке.

Когда я демобилизовалась, меня не снимали с учета до 53го года. Все ждали нового нападения, нужны были люди, кто смогу бы обучать новое поколение.

В первую очередь вспоминается, как и голодом сидели и всяко. Там тоже, когда завезут продукты, когда нет. Ну на другие завозят все равно. Молодые были, смотрели на все это по-другому. Вот что меня понесло, если бы я попала не на Дальний Восток, да и там война была. А когда переезжали, с нашего дивизиона утонул один расчет. Амур замерзает: глыбы льда стоят, и узкие протоки, ими переправлялись, и утонул целый расчет. 

Когда война началась, мы собрались все девчонки и думали, если руку-ногу оторвет поедем домой или нет. Все было ведь, ладно сохранилась, а могла и там остаться. Рвалась вот в Волгоград. Были недовольны, что переформировали на Дальний Восток. 
Жить в землянке было девушкам сложно. Одна кофта, одна гимнастерка, муфта. Один раз я пошла, надо было мне юбку постирать, взяла у одной, а она ночью пошла и взяла у меня юбку. А у нас, когда боевая тревога, 30 секунд, одеваешься, как сложил вещи заранее, я соскочила и натянула гимнастерку, шинель, просидела в шинели (без юбки). А если ты задержался, хорошо если тебе достанется сапог или валенок. Представляете, попробуй не выйди, тебя сразу под трибунал. Строго очень было.
Что самым страшным было? Смерти как-то почти никто не боялся. Было страшно инвалидом остаться. Самое страшное – быть беспомощным.


Ой о Победе как узнали, — смеется. — Я еще там была и писарем у комбата. Меня никогда не ставили в наряды. А тут что-то вдруг назначили, дежурила по столовой. И объявили по радио окончание войны, они меня на руках носили: «Чтобы тебе раньше не выйти в наряд вне очереди». А потом уже ждали, когда начнется с Японией. Это уже серьезнее, ждать, когда нападет тяжело, каждую ночь боевая тревога. Только лег, тебя снова будят. Такая была жизнь, честное слово. Сейчас уже, конечно, все сгладилось. 

Всех товарищей потеряла уже после войны, в разных городах потерялись. Одна подруга в Питере, но я ее не смогла найти. Комбат с ней переписывался, любовь там была у них.


Знаете, как у нас любовь называли?! Форма 30. Если симпатии есть, то сразу перебросят на разные батареи. У нас так только одна девушка уехала домой, они поженились и она уже в положении уехала.
Знаете, я бы хотела пожелать, чтобы вот были как мы раньше. Неужели так вот просто нельзя жить мирно?!


Мы еще долго сидели с Валентиной Афанасьевной, ощущая полное бессилие ей помочь и чувствуя надежду на нас это маленькой женщины. Три лишних метра площади для обмена квартиры с 5го этажа. Да-да, она живет на пятом этаже сталинской пятиэтажки. Уже 54 года там, в двухкомнатной крошечной квартирке с сыном и дочерью. Ютятся, как могут. Но возраст берет свое, и теперь Валентина Афанасьевна стала заложницей в своей же квартире. Ей отказывают в обмене из-за трех лишних по уставу метров. Выйти на улицу теперь не возможно, а о том, как же ей дойти до окулиста, она думала последние несколько месяцев

Вернуться к разделу