Мартынушкин Иван Степанович

Мартынушкин Иван Степанович

Иван Степанович Мартынушкин родился в 1923 году, с. Пощупово, Рязанской губернии — участник Великой Отечественной войны, старший лейтенант, командир роты 1087-го стрелкового полка 322-й дивизии 60-й армии 1-го Украинского фронта.

Награжден орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны I и II степеней, орденом Красного Знамени, орденом «Знак Почета», медалью «За победу над Германией», медалью Жукова и множеством других медалей. Так говорит о наградах героя Википедия. Сам Иван Степанович так и не одел пиджак с медалями и орденами.
Его дочь показывала фотографии, это семья как самую большую драгоценность, хранит свою историю.


Он награжден орденом «Знака почета» за участие в создании атомной бомбы, — рассказывала хозяйка. – Пап, давай дальше ты сам расскажешь. – Передала она в руки Ивану Степановичу фотографии, каждая из которых была на отдельной странице, покрытой магнитной пленкой. 


— Это король Афганистана, а это я веду, это переводчик. А это Дания, Копенгаген 1959 год, вот это наша выставка «Мирное использование атомной энергии», это вот Нильс Бор – это знаменитый ученый, лауреат Нобелевской премии, величина в то время. А это вот Греция, Италия, это вот Пальмиро Тольятти – генеральный секретарь компартии Италии. Я здесь тоже с ним сфотографирован. Это уже моя послевоенная, мирная деятельность. После войны я закончил институт инженерно-физический. И вот работал в организации, которая реализовала атомный проект, на первых порах это было создание атомной бомбы.


Я был в Освенциме на 60-летие и два года тому назад, мы там открывали нашу экспозицию, которая показывает советских узников и освобождение. 
В 2005 году, когда было 60-летие освобождения Освенцима, — показывает Иван Степанович на фотографии, — тогда вот меня и узницу этого лагеря Владимир Владимирович Путин пригласил лететь вместе с собой в Краков. Вот мы в его самолете, я рассказываю, как шло освобождение лагеря. У нас с ним такая беседа была. А это вот он меня наградил медалью «60 лет Победы». А это вот мы прибываем в Краков, Владимир Владимирович поддерживает эту узницу, 2 года назад она ушла из жизни, она провела два года в Освенциме.


Это вот я закончил военное училище, получил звание младшего лейтенанта, вот там вы видите кубик, тогда их носили. 
А это вот я был в Москве, заехал к родителям во Львов и решил там сфотографироваться, это вот я в таком виде воевал, в таком виде я освобождал Освенцим. (см. фото)


И вот как раз к вопросу о том, что Освенцим освобождала Украина. Я командовал ротой, и в составе моей роты были самые разные национальности. Вот буквально за несколько часов перед вхождением в зону Освенцим у меня погиб командир взвода лейтенант – армянин, старшина у меня был казах, человек уже в возрасте, годился мне в отцы, мне было там 20 лет, ему уже под 40. У меня были грузины. Был один очень интересный грузин, постарше меня, доброволец, работал учителем в Тбилиси. Он всегда ко мне обращался по-грузински «Вано». Вот первое, что он говорил: «Вано, у тебя сестра есть? – А сколько ей? – Ну она старше меня лет на 8 примерно, — а ему как раз столько же примерно. И он говорил: «Война как закончится, я к тебе приеду и женюсь на твоей сестре». Т.е. у нас был интернациональный состав роты, состав взвода, все были равны. Конечно, в составе было немало украинцев, особенно, когда мы освободили уже восточную часть Украины, шли уже за Киев. Там начались призывы украинцев в армию, новые пополнения. Были молдаване, каких только не было национальностей. Поэтому мы и назывались советским народом. Чтобы не выделять какой-то народ во главу государства. Поэтому заявление министра иностранных дел Польши… Ну как-то даже неловко и стыдно за него, что он дошел вот до такого, до маразма сказать, он еще молодой, но вот до такого… К сожалению, очень много сейчас примешивается политики и многое мешает пониманию, пониманию смысла войны, даже пониманию самого лагеря Освенцим, понимания того, что же с миром тогда произошло, такая колоссальная трагедия. Когда начали уничтожать целиком народы, просто брать и уничтожать. Вот не нравится и надо уничтожить, жечь в лагерях. 

Когда возвращаюсь в лагерь, в памяти сразу возникает то, как это тогда было. Как мы подошли туда, к этому лагерю. Подошли мы совершенно неожиданно. Когда мы двигались в глубь Польши, мы не знали об этом лагере, не знали, что существуют такие лагеря, возможно, это знало наше верховое командование, что есть такие лагеря, где уничтожают людей. Не только евреев, ведь в Освенциме первыми пленными были советские пленные, офицеры в основном. И на них первых испытывали это все, испытывали газ. Первая партия наших пленных была 15 000 человек, их депортировали в октябре месяце, а в феврале осталось в живых всего из них 90 человек. За такой короткий срок была уничтожена почти вся эта группа советских военнопленных. 
Такие вот воспоминания, когда туда приезжаешь. Причем, когда я туда приезжаю, мне хочется найти именно то место, куда я вышел. Это очень сложно, сам лагерь огромный. Когда мы шли с Кракова на Освенцим, где-то на 5-ый, на 6-ой день мы уже подходили к этим лагерям, но мы не знали. Шли все время с боями. Бои были за каждое дерево, за каждый поселок, за каждый удобный рубеж, где немцы могли обороняться и сдерживать наше наступление, а оно шло по всем фронтам. На отдельных участках они задерживали наше движение вперед. И вот после одного такого боя мы перешли Вислу.

Если вы посмотрите на карте, она там извивается такой змейкой, поэтому нам ее переходить пришлось несколько раз. Даже мои солдаты как-то пошутили: «А сколько в Польше рек с названием Висла?». Потому что мы без конца ее переходили. И вот мы вывели немцев из поселка, перешли Вислу и продвигаясь вдоль поселка, мы вышли в поле и неожиданно наткнулись на ограждение. Все огромное поле по всему периметру было ограждено таким мощным забором из колючей проволоки: железобетонные столбы такие мощные, эти вышки, все, что вы могли видеть в хронике.
Я всегда ищу место, где я точно вышел на этот лагерь, с какого угла я его увидел. Я даже журналистов прошу мне его показать.

После Освенцима мы пошли на Одер, в Силезию и потом на Чехословакию. Через неделю-две после Освенцима меня ранило, когда мы форсировали Одер. Там были очень тяжелые бои, я был ранен, но ранен легко, в ногу. Две-три недели я провел в прифронтовом санитарном батальоне. Вернулся, принял командование ротой, и мы пошли в Чехословакию. Перешли Польско-Чехословацкую границу и начали наступление. И здесь, в одном из боев меня ранило еще раз. Пуля попала в плечо, прошла на вылет и еще разрезала подбородок. К счастью, все закончилось хорошо, не повредило челюсть. В больнице мне сказали, что я счастливый человек, потому что пуля прошла в доле миллиметра как-то не повредив сустав. Это было 20 апреля 1945 года. Меня направили в госпиталь и там я уже закончил войну. Помню очень хорошо, как утром началась такая беспорядочная стрельба. А госпиталь был прифронтовой, может быть десяток километров от линии фронта. Первая мысль, которая у меня возникла: немцы выбросили десант. Мы умели прятать оружие, а в госпиталях его забирают, когда ты поступаешь, под подушкой у меня был пистолет. Я, значит, достаю пистолет, подхожу тихонечко к окну. Не одет, в нижнем белье. Подхожу, потихоньку начинаю выглядывать. И вижу, стоят наши солдаты. И вверх из автоматов, кто из чего бахают в небо. А подо мной еще там жил капитан медицинской службы, он как раз лечил мне руку после ранения, она у меня не поднималась. И смотрю, он стоит у той двери и с пистолетом вверх. Я выглянул в окошко и говорю ему: «Капитан, ты чего палишь? – Да что ты, разве не слышал? Война кончилась! Уже подписана капитуляция».

Так вот я закончил в госпитале войну на 20 дней раньше, чем она закончилась. 
— Иван Степанович, расскажите, как вы нашли это лагерь?
— Когда мы в перестрелке вышли к ограде поселка, нам была дана команда, расположиться вдоль ограды. Вечерело уже. Сумерки. Выставить солдат вдоль поселка, выставить караул и быть готовым к любым неожиданностями. Раз рядом бой, могли быть прорывы, блуждающие группы, охрана может еще где прячется. Мы нашли около ограды прямо помещение, караульное помещение. Видимо, охрана там отдыхала, проводила смены. Там были металлические двухъярусные кровати. Валялись матрасы, подушки, видны были следы бегства, но зато было очень тепло. То, что нам нужно. А в это время погода была очень промозглая, сырая. Мы все промокли, да еще переходили Вислу, а она хоть и замерзшая, но слой воды на ней был. Мы были рады теплому помещению и ночь там провели. А на утро поступила команда начать зачистку местности. Ну вы понимаете, что это такое. Нужно пройти каждое строение, каждое укрытие, где-то лес, где-то роща. Мы начали выполнять. Когда мы двигались, нас обстреляли, засвистели пули, мы попадали, над нами была открыта очередь. Все выжили. Но случай был, что однажды солдат у нас не встал, толи упал неудачно, толи что. Я до сих пор не знаю, что с ним случилось, может быть сердечный приступ, может что еще. Такая потеря около самого лагеря у нас была. 

И вот мы двигались вдоль ограды, а потом увидели за оградой людей, так кучками между бараков стали появляться люди. И мы еще даже не знали, кто они, относились с настороженностью. Но они, видимо, догадались, кто мы, и начали подавать нам знаки, что мол «свои». И когда мы выполнили эту часть задачи, у меня не было такой команды заходить в лагерь и проводить какую-то там операцию. Может быть другие подразделения и получали, проходили через лагерь. А перед нами не было. Мы должны были двигаться на Одер, это была самая главная задача. Но мы все-таки с группой решили заглянуть туда. У нас было очень мало времени, чтобы произвести какой-то там серьезный осмотр. Подошли к этим людям, которые там стояли. Объяснения у нас не получилось, потому что даже трудно сказать, кто они были по национальности. Они не понимали польский, русский, но на вопросы, кто они что-то говорили, но мне кажется, они говорили «хунгари». Потому что в то время слова френч, дойч, инглиш и т.д. мы знали, а это трудно тогда было. Скорее всего это были венгры, учитывая то, что последняя партия, которая была депортирована в Освенцим, и самая большая партия, почти полмиллиона человек – это были венгерские евреи, это было уже в июне 44-го года, наши во всю уже шли, почти всю Украину уже освободили. Поэтому объясниться нам не удалось. Одеты, конечно, они были по разному. Головы прикрыты чем пришлось, погода была мерзкая. А потом надо учесть, что те, кто там остались – это самые немощные люди. За неделю до нашего прихода в лагерь, немцы собрали наиболее здоровых, кто может двигаться самостоятельно и пешим порядком повели в глубь территории, и остались в основном те, кто еле двигался, или кто сумел укрыться. Тяжело было на них смотреть. Я воевал почти три года, видел многое, но никогда не смогу забыть глаза тех, кого освобождал из Освенцима. Видели, конечно, радость в глазах, они понимали, что свободны. Чувствовалась в глазах благодарность нам. И нам было приятно, мы понимали, что мы спасли из ада этих людей, хотя мы тогда и не представляли того, что там творилось на самом деле. Это все мы узнали, когда начали работать с комиссией, которая начала готовить материалы к Нюрнбе́ргскому процессу. Я служил до 1946-го года и приезжал, где-то я рассказывал, что я такое видел, такой лагерь, такое там творилось… но всего что там было, я еще не знал. Вот когда начались публикации, я уже начал читать, осознавал, в чем я участвовал, что я видел.

И вот что еще запало мне в память тех дней. По мере продвижения к Освенциму, мы постоянно ощущали запах гари. На войне солдат к такому должен быть привычен, но здесь был какой-то особый смрад. Позднее мы от наших товарищей из частей, освобождавших другие участки огромной зоны, узнали причину этого. Оказывается, при приближении линии фронта лагерное начальство, пытаясь заметать следы варварских преступлений. Оно распорядилось разрушить все кремационные установки, а потом, чтобы уничтожить умерщвленных в газовых камерах, но еще не «утилизированных» узников, их тела сложили в несколько больших штабелей, обложили дровами, облили бензином и попытались сжечь. Эти чудовищные костры не сгорели полностью. Они долго тлели, распространяя тот самый поразивший нас смрад – запах смерти.
Видели и барак с тонной волос не только женских, ими набивали матрасы немецким военным морякам. Склады с кожей, ее тогда использовали на абажуры и сумочки, особенно ценилась кожа военных моряков, с наколками. И сотни истерзанных людей.

Сейчас уже можно добавить на все то, что было тогда, все что связано с жертвами, конечно, накладывает отпечаток на чувства. Мы понимали в каком аду оказались эти люди. Но сейчас, вспоминая о том, мы же видим, что сейчас творится. Невообразимо, что творится на Украине. Ругают Россию, ну обвиняйте, ругайте, но вы видите факельные шествия фашистов, бандеровцев, которые служили у немцев подручными, особенно, когда шла ликвидация евреев. 

Я же тоже воевал с бандеровцами. Об этом мало говорят, но когда мы от Днепра, начали освобождать Украину. Население нас встречало, как освободителей. Но когда мы зашли на запад, за Львов. Я хорошо помню городок Ява, на высоких стенах было написано «Бейте жидов. Убивайте комиссаров. Переходите к нам, будем бить вместе немцев». И мы уже там почувствовали… Меньше 5 человек не ходить, не останавливаться на ночевку, с обязательным караулом. Ловили, вырезали, прошелся, нож в спину и все. И мы, пройдя западные области, у нас бы один противник, а тут нужно было все осмотреть во все стороны, проверяли все вокруг. Но тогда уже я чувствовал две Украины: нашу, они ничем не отличаются от русских, мы все пели украинские песни, а там уже было просто так не пройти. Такая порода людей, бандеровцы. Они были хуже эсесовцев.

В этом году Иван Степанович также планировал поездку в Освенцим, делился тем, как проходят церемонии: — Мероприятие на годовщину Освенцима состоит из двух частей. Сначала идут молитвы, пения в память о жертвах. А другая часть – выступления ученых, политиков, связано с той работой, которая идет во всех странах. И в 60 и 65-ую годовщину и в эту 70-ую тоже будет также. Дак вот, в 65 годовщину приехал господин Ежи Бузек, привез 100 парламентариев, пришел на поминальную церемонию. Нас участников освобождения было двое, нас представили. И потом совершенно неожиданно, толи он попросил слово, толи вел как кантор эту часть, поднимается пан Бузек и начинает перечислять, какое зло Польше принесли красная армия и Советский Союз. В зале чувствовалось неодобрение. Конечно, было желание встать и ответить, что идет поминальная церемония и не нужно ее превращать в пропаганду. А в конце он сказал, освобождение не принесло Польше свободы. В те военные годы, когда Польши не существовало… Он говорит, что освобождение ничего не стоило. Это приходится слышать, поэтому сейчас слова министра меня уже не шокируют. Надо знать поляков, как писал Черчилль: «Чтобы там не говорили, но в Польше живет два народа: один борется за правду, а второй пресмыкается в подлости».

Готовя текст этого интервью, я, конечно, пересмотрела много материалов и хроник, читала воспоминания детей, переживших эти ужасы. И подробности… Нет, для каждого человека, интересующегося этим ужасом, они свои. Миллионы людей пострадали во времена холокоста. И детали, даже спустя 70 лет, настолько остры и живы, что их нужно смотреть одному, чтобы было не стыдно глотать ком в горле. 

Вернуться к разделу