Мария Федосеевна и Николай Васильевич Дмитриевы

Мария Федосеевна и Николай Васильевич Дмитриевы

В эту семью мы попали случайно. И как всякие случаи, он был не случайным. Нам написала внучка Марии Федосеевны и Николая Васильевича. В первом же письме рассказав о том, какие они чудесные и какие любящие, какие тяготы выпали на их долю и как они познакомились. И, конечно, такие истории упускать нельзя.
В этом доме нас встречали семьей. Маленькая тоненькая и красивая Мария Федосеевна, высокий и статный Николай Васильевич и их дочь Наталья Николаевна. Было очень уютно и просто. И все больше с минутами рассказа казалось, что это просто бабушка и дедушка рассказывают внукам истории. Истории были очень подробные, было столько деталей, важных, жизненных и мне очень хочется их сохранить. 
Мария Федосеевна присела вплотную к Николаю Васильевичу — «давайте я начну»:
— 13 июня 1941 года я закончила 7 классов школы. Паспорт получила в 17 лет. Потому что я еще родилась в то время, когда вместо свидетельства о рождении давали большую иконку, на обороте которой было свидетельство о рождении. И паспорт я получила на год позже. 
Война началась 22 июня 1941 года, а я только 13 июня паспорт получила. 
Нам по радио объявили, что война началась. 
Мы жили семьей: папа, мама, я, сестра Лида и братик 2-х лет. Первое время как-то ничего было, но начали уже Ленинград бомбить. С июля ввели карточки на продовольствие. И нас, молодежь, отправили на оборонительные работы, копать противотанковые рвы. Я попала в такой отряд под деревней Тосно, а рвы копали такие глубокие. Шла центральная автодорога от Ленинграда до Москвы, по обе стороны этой дороги мы копали рвы. Кормили: привозили походную кухню, кашу с чечевицей. Это было лето, июль-август. Бомбили, немцы летали, бросали листовки. Листовки провокационные: «Ленинградские дамочки, Не копайте ямочки, Пройдут наши таночки, Зароют ваши ямочки». Бывали такие дни, что днем бомбили так, что нельзя было копать. Деревня недалеко была, мы в этой деревне в картошке, в огороде прятались. Лежали в бороздах картошки, чтобы спрятаться. Ночи были светлые, ночами копали окопы. 
Даты я уже не помню, — оговаривалась Мария Федосеевна.
Где-то в конце августа, вроде немцы наступали, мы еще не видели, продолжали работать, но уже гнали скот, шли военные машины. Некоторых животных прирежут по дороге, и нам к чечевичной каше свинину. Уже тогда и чечевица была в цене. Я до сих помню, как я не любила эту жирную со свининой чечевицу.
Я не помню уже даты, но в какой-то момент мы оказались одни, перед нами уже немцы. Начальство разбежалось. И все куда-то бегут, уходят. И мы, несколько девчонок, побежали. По лесу бежали день и ночь, не отклоняясь от дороги далеко. По дороге уже шли немецкие войска, сверху бомбили. 
Помню, остановились в деревне Саблино. И там церковь, нас там покормили. Дошли мы до Ленинграда, а там застава, и нас не пускают, требуют документы, что нас отпустили с работ. Там еще не знали, что немцы так близко. Мы начали плакать, что нас не пускают. Нас военные посадили в машины, накрыли брезентом и провезли в город. Это уже был конец лета. 
С 1 сентября мы начали заниматься в железнодорожном техникуме, недалеко от Витебского вокзала. Начались лекции. Дали нам карточки на продукты и стипендию 30 рублей. У нас было много ребят из пригородов, особенно мальчиков. И вот 8 сентября 1941 замкнулось кольцо, окружили немцы Ленинград.
Я была в техникуме, 8 сентября разбомбили большой дом, трамвайные пути, нужно было домой ехать, а ничего не работало. Уже пришлось пешком идти. А кто из пригорода, уже не могли домой попасть. У них не было с собой ни денег, ни одежды, некуда было идти. И в техникуме организовали спальные места для них. В столовой варили дрожжевой суп, талончики были мизерные. Сентябрь мы еще проучились. До Нового года я еще числилась студенткой, нам давали еще задания. Уже голод был, уже люди умирали, страшно было. Перед Новым годом техникум эвакуировался в Омск. А в это время уже была трасса через Ладогу, вывозили уже, а с Большой земли везли продовольствие. 
Мне предложили второй партией поехать в Омск. Пришла домой, рассказала маме. Мама заплакала, говорит, что ж ты нас тут оставишь умирать. Папу уже взяли в народное ополчение, ему было около 40 лет. И я не уехала. 
У всех у нас были иждивенческие карточки – это 125 грамм хлеба и немного крупы и муки. Было все разделено на такие маленькие талончики. И с этими талончиками можно было пойти в столовую и сдать его, и там тебе отрежут хлеба, дадут кашки немного или супчика. Ну это кто мог ходить еще. В основном именно так и называли: талоны мясные, талоны крупяные. Нормы мизерные: мяса, например, 100 грамм, селедки 100 грамм. Ну и не всегда эти продукты бывали в магазинах, карточку дадут, а в магазинах объявляют, что продуктов нет. Только хлеба прибавляли, а продуктов не прибавляли. А питались как, умирали с голоду, зря что ли на Пискаревке лежит столько. Умирали и с голоду, и с холода. Это был мизер. И я стала искать работу, чтобы получить рабочую карточку, по ней полагалось 250 грамм хлеба. И я устроилась санитаркой в стационар.
А стационары были организованы по типу госпиталей, но там лежали больные, такие, истощённые рабочие, ослабленные. Они свои карточки сдавали продовольственные, но их там как-то еще подкармливали, как-то восстанавливали здоровье. Это были рабочие с заводов по набережной. Ну одним словом, я стала там работать санитаркой, света не было, воды не было, отопления не было — вот в таких условиях. Сутками работала санитаркой. Карточку мне дали рабочую. Работать было, конечно, очень тяжело. Чего я 17 летней девчонкой, я такая несмелая была. Что меня заставят делать, то я и делала. Туалеты не работали, приходилось выносить во двор, выбрасывать все. И даже были такие случаи, больные лежали умирали, так приходилось выносить, ну не одна конечно, а там еще санитарка была, на двух этажах были стационары. Стационар был в школе. Я так все сумбурно рассказываю, — сбивалась на свою неловкость Мария Федосеевна, но продолжала рассказывать.
Лежали в основном мужчины, были буржуйки выведены в окно. Поскольку это школа была, ломали столы, парты и жгли в этих буржуйках и немножко обогревались. Я помню, ночь придет, я так уже устану, а женщины как-то больше беспокоили, кричали — няня, мне там подай судно, сделай что-нибудь, поверни меня или подай лекарство. А я другой раз спрячусь, пойду в мужские палаты. А мужчины ночами не спят, ломают эти парты, щепочки подбрасывают и ночь топят эту буржуечку. И я сяду к ней, вот так носом уткнусь, дремлю. А мужчины на этих печечках какие-нибудь корочки поджаривают и меня еще угостят. Ну я сижу так носом греюсь, а потом слышу кричат — няня, подай мне то, подай мне другое. Ну вот так я работала. Наверно, с первого января, ну может не с первого. Знаю, что в начале января и, наверно, до апреля месяца, и где-то в апреле месяце их почему-то закрыли. И меня уволили. 
Это был 1942 год. Уволили опять с карточкой иждивенческой, тут потеплее стало. Труболитейный Ленинградский завод как-то работал всю войну. До войны там трубы литейные выпускали, которые прокладывают под землей, а в войну не знаю. Знаю, что там были тюбинги метала, плавилось что-то, были какие-то рабочие, и завод считался военного значения. Я опять устроилась вроде там на рабочую карточку, и меня взяли там табельщицей. Я каждое утро должна была ходить по цехам, а завод большой был, и отмечать по табелю кто работает, кто явился. И так до конца, наверно, июня я работала табельщицей. А в конце июня заставляли эвакуироваться, у кого дети до 16 лет, а сестре было лет 13 и брату 2 с половиной годика. И сказали, ну это пугали конечно, кто не уедет, тому на июль месяц не дадут продовольственные карточки, потому что многие не могли, многие отказывались, и мы не хотели уезжать, потому что все равно умирать, настолько мы были истощённые. Но решили уезжать. 
С собой не могли ничего взять, потому что слабые были и где-то 8 июля мы уже решились уехать. Привезли на Финляндский вокзал. Были такие на металлическом ходу четыре колесика и такие корзинки, чуть поменьше стола, и что мы могли увезли. Вот сложили в эту колясочку и в этой колясочке до Финляндского вокзала, а там у вокзала поместили нас в вагоны и довезли до Ладожского озера. На Ладожском озере по берегу проводили, посадили на баржи, две или три баржи буксиром тащили нас через озеро на большую землю. На берегу уже стояли вагоны, нас погрузили и по территории России. Наверное, недели через две привезли нас в Башкирию. 
В Башкирии нас выгрузили на станции Приютово, мы, наверно, дня три там сидели. Помню, страшный дождь был, — смеется теперь уже Мария Федосеевна, — мы мокли под дождем, кто мог под крышей. И приезжали из колхозов повозки, забирали ленинградцев, а привезли целый эшелон ленинградцев, по дороге умирали некоторые, ну там кормили нас, но все равно уже по дороге некоторые умирали. И помню братик, так мне хочется его показать вам, был такой, ну мы все были такие худые-худые, нас дистрофиками называли, худые все, страшные. А братик маленький был, ему тогда наверно 3 годика исполнилось, он в 1939 году родился. Он был такой худенький-худенький, одни косточки и только вот суставчики, как ниточками перевязаны, суставчики такие все светящиеся, косточки как ниточками перевязаны, ниточки и узелок. Ну 3 года было, он такой, понимал же все, и когда кто-нибудь смеялся, мы не смеялись, нам не хотелось, мы только и думали, как бы поесть, так есть хотелось. И вот когда кто-нибудь смеялся, а с нами в вагоне ехали из Кронштадта женщина, везла своих детей, их что-то у нее много было, но они какие-то были не такие исхудавшие, ну и кто засмеется, так братик — «не смейтесь, не смейтесь», сморщится, как старичок – «не смейтесь!» На него так действовала война, голод. Но мы довезли его. Приехали, привезли нас в колхоз, в деревню, за 40 км от станции. Вот станция Приютово, примерно км 200 от Уфы или больше, наверно. Привезли в колхоз.
Несколько семей, не только ленинградцев, были у нас московские, из Калинина были, с Украины были, с Беларуси. Почти в каждом доме были эвакуированные, а деревня была дворов 40, если не больше. Нас расселили по дворам, по хозяевам. Зиму прожили. Пустой был дом, но разрушенный без печки. Залежи глины были, мы делали кирпичи, нам дали формочку, и мы вот утром рано, когда солнце всходило, шли, искали эту глину, копали, месили и в эти формочки закладывали, а было тепло, сушили. Но это уже был 1943 год. Потом вот эти кирпичи насушили, и нам там один дядя Михаил сложил печечку, и мы перешли уже отдельно жить в дом. 
Мы не были тунеядцами, мы эвакуированные работали, нам дали кусочек земли, мы уже в 1943 году весной посадили картошечку, и все работали — и мама, и сестра, и я. Когда приехали, меня счетовод колхоза взял учетчиком. Нужно было ходить принимать работу, в табеле отмечать, ставить там норму сколько кто сделал, учитывать рабочие дни. 
И там мы прожили 4 года, примерно, с августа 1942 года по июнь 1946 года, уже сняли блокаду, освободили Ленинград, можно было поехать. Но, во-первых, у нас денег совсем не было, а потом надо было вызов, в Ленинград еще просто так не пускали, а у нас отец погиб, вот 30-го октября 1943 года мы получили похоронку. Здесь были до войны, 3 тети было, но в войну одна тетя где-то в Челябинской области с кировским заводом была эвакуирована с сыном и там она умерла. Одна тетя с дочкой, здесь трое детей умерло, в блокаду с голоду. С одной старшей дочкой она была эвакуирована в Ярославскую область. А третья тетка… У нее был зять военный, летчик, и дочка была с ним где-то в армии, она тоже с ними как-то там ездила. Ну, одним словом вызов нам никто не мог прислать и только вот в 46 году в начале июля была организована какая-то реэвакуация. 
Нас обратно повезли в Ленинград. Но это тоже была эпопея. 
Нас привезли на станцию в Приютово, под Уфой. Привезли на повозке, на телеге нас — три семьи ленинградцев. Наша семья четыре человека, потом еще семья три человека — мама и две дочки, такого же возраста как я. Привезли нас на станцию, а нас не везут, зачем вы, говорит, приехали? И мы дня три четыре сидели на станции, ну нашлись уже такие бывшие мобилизационные инвалиды, поехали в Уфу, достучались там до какого-то большого начальства, подогнали телятники. А кстати, когда нас возили из Ленинграда, тоже возили в телячьих вагонах, ярусные такие, были нары там. Вот, подогнали такой эшелон и привезли в Ленинград, выгрузили на сортировочной, на Московском вокзале еще и не пускают, — зачем вы приехали, где документы. — Без вызова еще в Ленинград не пускали, а вызов как-то через милицию надо было оформлять, а у нас родственников там не осталось. Вызов прислать никто нам не мог. Ну, одним словом, мы приехали. В этот же день пошли в баню, к знакомой заехали попросили остановится, потом пришли помылись в бане и пошли сразу на завод, где работали папа и мама. Там встретили главного инженера завода, который работал до войны. И он сразу: «О, где Боровик? — отца так называли. — Боровик погиб, а мы вот трое, и у нас крыши над головой нет, нам негде остановится». И там сразу же распорядился в общежитии, комнатку наверно метров 12 освободили, и мы сразу переехали. И мы начали такую вот жизнь, это была суббота, а в понедельник мы пошли в отдел кадров, нас оформили, прописали.

В разговор вступила Наталья Николаевна:
— Расскажите, как вы познакомлюсь. Это самое интересное, потому что они познакомились именно во время эвакуации. Потому что когда они были молодыми, бабушка и дедушка, дедушка в этой деревне жил, а бабушка приехала, молодая девушка, и была счетоводом. А дедушка там работал кузнецом, потом он там поля какие-то косил, бабушка ходила все это измеряла, и дедушка говорил, что бабушка ему даже что-то приписывала, потому что там появилась уже какая-то симпатия. 
Так что интересно, бабушка расскажи, как ты познакомилась с дедушкой. А потом дедушка к бабушке, когда он был уже раненым за 60 километров прибегал в гости по морозу босиком. 
Расскажи, потому что как раз с этого момента начинается дедушкина история, такая вот военная. В 1943 году ему было 17 лет. И вот он был самый молодой из призыва, когда забирали в армию. Он начал со снайпера пулеметчика, был ранен, после чего попал в госпиталь, из которого сбежал к бабушке.
— Он в действующей армии был в Прибалтике, — продолжала уже рассказ о муже Мария Федосеевна, — шли бои, и его ранило. Ранило, попал в госпиталь, немножко поправился, в плече и в голове все еще осколок есть. Госпиталь был в 60 км от Самарки, где я находилась, и он пешком прибежал. У него отец погиб, и брат старший погиб, мачеха была, и сестра еще. Прибежал, а я работала там в конторе, трудодни начисляла, он прибежал, говорит — ты что думаешь, я к мачехе побежал, я к тебе прибежал. Несколько дней был. Мачеха его на телеге отвезла в этот госпиталь. Он из госпиталя пешком прибежал за 60 км, его там приодели в ватные штаны, ватник дали, валенки. Тихонечко от врачей, а в деревне 3-4 дня, больше нельзя было. Так он второй раз убежал, потом вылечили его и к этому времени война кончилась.
— Нет, мама, его послали в танковую школу, и он стал водителем тяжелых танков, и потом всю оставшуюся войну танкистом, его как раз ранило и контузило в танке. А когда война закончилась, дедушку направили на Восток, он воевал в Японии. Поэтому он демобилизовался очень поздно, но все это время с бабушкой переписывались.
— Он восемь лет в армии был. Когда мобилизовали, война шла, и после войны еще должен был три года в действительной армии отслужить. В 50-м году за какие-то заслуги дали ему отпуск.
— И он с Дальнего Востока приехал к бабушке, и они поженились, и вот с тех пор живут долго и счастливо. А я вот хотела, чтобы бабушка рассказала, как они жили в блокаду с маленьким ребенком, как они кушали, где они брали пропитание, отопление. Как бабушка на рынок ходила, что на рынке продавали, вот это очень интересно. Про котлеты расскажи, как ты траву собирала, как вы ели клей.
— У папиной сестры было 4 детей. С конца декабря 41 года всю зиму с ними связи не было, а потом они весной к нам приехали, тетя моя с дочкой старшей. Трое детей умерло с голоду, они, говорят, купили столярный клей, тогда там что-то как бы мясное было, были же всякие торгаши, где-то столярный клей, может, работал кто с этим клеем. Продавали эти пластины столярного клея и его покупали, заваривали и такой кисель получался, и этот кисель ели. И вот, тетя моя по отцу, родная тетя, они купили такой клей, наварили этого киселя и накормили детей, и дети отравились, у них дизентерия началась, а уже эти поносы нечем было остановить, ни лекарств не было, ни трав не было, и трое детей умерло. 
— Расскажи, как вы траву собирали, как бидончик олифы собирали, про Бадаевские склады. Хорошо, что жили на окраине, хоть можно было траву собирать.
— Ну это весной 1942, а зимой то какая трава. Где-то разорвалась цистерна с олифой, и где-то в канаве олифа была. Так вот, сестра моя, Лида, ей было тогда 14, со своей подружкой пошли в бидончики набрали олифы, там она и с травой была. Потом я приносила траву, с работы шла набирала траву, и мама из этой травы, на мясорубке пропускала, делала такие лепешки, и на олифе этой жарила, и мы эти травяные лепешечки ели. Помню, Лида говорит: «мама, ну, когда ты напечешь этих лепешек, чтобы было досыта поесть». 
Не знаю, что вам сказать, уже писано, переписано, я и забыла уже.
— А топили чем?
— Какой топили, мерзли. Мы на территории завода жили, там еще можно было какую-то доску стащить, где-то какой-то забор разломать. Дома разбирали. 
— Бабушка говорила, ходили все дети с торбочками и подбирали кусочки угля, где что валялось. А еще бабушка рассказывала, ходила как-то на рынок, пришла, а на рынке торгуют ни с того ни с чего мясными котлетами.
— Так я сама это видела, в марте месяце на рынке я видела, ходили, торговали котлетами, а откуда эти котлеты, я то очевидцем не была, но ходили такие слухи, что похищали, особенно, детей, которые могли пригодиться, похищали и резали, делали котлеты. Конечно, откуда появлялись эти котлеты, мяса не было, ни животных, ничего.
— Я читала, что были расклеены объявления, что не покупайте эти котлеты, было это массово.
— Ну где-нибудь в городе может и были, я не знаю. Не все же были одинаковые, были такие и мародеры, которые пользовались, не то что пользовались, а занимались этим. Мародерство было, но это знает больше милиция. Но не боялись, ходили и вечерами, и ночью, и не страшно было. Кто-то где-то чем-то пользовался, не обязательно все уже на карточках жили. Были где-то пристроившиеся, были нормальные в теле, так таких вот и похищали, особенно детей. Это слухи были, а конкретно может милиция знает.
— Мам, а еще ты говорила, что когда вас перевезли через Ладогу, вас начали кормить и что очень много народу умерло после этого. 
— Да много, в каждом вагоне кто-нибудь умирал, потому что люди были настолько ослаблены, некоторые, там давали сухие пайки, останавливались на остановках, там кипяток был. У нас мама была такая очень расчетливая, она нам понемножечку давала, а некоторые паек давали, много поели и желудок не перерабатывал, заворот кишок, умирали. Потому что люди настолько были такие ослабленные и не могли все это переварить. Много было таких дистрофиков истощенных, в таких условиях ехали, санитарии не было, туалетов не было. Открывали двери, поезд останавливался, открывали двери садились задом и тут же опорожнялись. 
— Во время блокады часто бомбили город?
— Господи, каждый день бомбили, ночами. И обстреливали, в начале войны больше бомбили, а потом стали обстреливать и бомбить. 
— А спускались вы в бомбоубежище? 
— Люди спускались, а мы нет. Мы на территории завода жили. Где-то наверно было, я не помню, чтобы спускались. Мы на окраине города жили и на территории завода, это нас еще спасло как-то. Завод был как бы военного значения, делали бетонные вот такие «надолбы» (показывает руками домик), загораживали дороги, размер их был наверно метра два, такими пирамидами. Они были востребованы, потому что по всему городу стояли, улицы, переулки были загорожены. 
Умирало много, особенно зимой, декабрь, январь, ноябрь. В это время умирало много. И оставались, только весной начали комсомольцы, бригады, дружинники ходить по квартирам. Двери были открыты, много было покойников, умирали, никто их не собирал. А вот весной, где-то в апреле-мае, начали город очищать. Вот рядом Пискаревское кладбище. 
— Мы вернулись в Ленинград в 1946 году, сестра на завод пошла работать сварщицей. Взяли в цех, где сваривали сетки каркасные, она стояла, столы такие электрические, руками продвигала эти металлические пруты и ногами так нажимала и сваривали эти сетки. Руки были у нее все обожженные. 
Ну, мы с первого сентября все пошли учиться, сестра пошла в вечернюю школу, в 8 или в 9 класс. Она еще в эвакуации 4 года училась. Братик пошел в первый класс. А я пошла на бухгалтерские курсы. 
В общем, мы с первого сентября пошли все учиться. Ну еще была карточная система, голодно. На заводе держали несколько больших хрюшек. Маму там поставили кормить этих хрюшек, им отруби выписывали. Так мама приносила эти отруби и нам лепешки пекла. Вот так мама нас подкармливала лепешками. 
Такая тяга учится у нас была, 4 года упущено было, зима была суровая с 46 на 47 год. Обуть, одеть нечего было. Нам на заводе давали как спецодежду обыкновенные ватники. Какие-то юбчонки шили, я сама маме шила, байковые одеяла, такое синенькое с полосками. Я маме из этого одеяла сшила юбку. Сестра и я ходили в ватниках и шерстяных носках. Когда в Башкирии жили, нам в колхозе давали шерсть, и мама умела прясть шерсть, и мама нам навязала носки, чулки шерстяные. И когда мы в 46 году пошли учится, мы там какие-то галоши купили на барахолке. А на заводе давали какой-то талончик. Мы купили по паре галош, я помню, на каблучках, и я туда какую-то деревяшку вставляла, чтобы повыше немножко быть. 
Вот так начинали в 1946 году учится. Сестра день работает на сварке в цехе, а вечером идет в вечернюю школу, неблизко, пешком через кладбище. Было страшно, а что делать, надо было. А я ходила на бухгалтерские курсы полуторагодовые в вечернее и голодное время. Я помню, Лида приходит после учебы вечером часов в 10-11: «Мама, ты там щей подварила? — Доченька, подварила-подварила». Вот она эти щи похлебает. Ну у нее были еще смены и дневные, и вечерние, как-то она там устраивалась. Кончила она 10 классов вечерней школы, пошла в педагогический институт имени Герцена, и там пять лет училась тоже на вечернем. Закончила и пошла работать в школу, в которой она училась, и она там проработала всю жизнь. Вот она только в 2006 году умерла, она литературу знала и любила, много читала. Русский язык и литературу преподавала. Она потом была и завучем, и даже какое-то время была директором школы. А братик, которого мы еле-еле спасли, он после 4-х классов поступил, устроили мы его в Нахимовское училище. И он его закончил. Служил в ракетных войсках под Москвой и по всему Союзу. Женился, двое детей. Дослужился до полковника. Написал книгу воспоминаний «По волнам моего детства». А мы вот все думали в блокаду, что не довезем его. Но он как-то выжил.
Всего было много. Мы уже такие старые. Жизнь прожита. Но мы никогда не унывали, жили радостями. Жили дружно. Сейчас уже дети, внуки, правнуки. – Закончила свой рассказ Мария Федосеевна. Несмотря на множество деталей, мне все равно казалось, что она не выговорилась, много что оставалось, о много и не рассказать.
Николай Васильевич все это время молча сидел рядом. Мария Федосеевна показала нам фотографии времен их встречи, где Николай Васильевич совсем молодой, фотографии из танковой школы и книгу «Память сердца», изданную 10 лет назад. Там была страничка и о Николае Васильевиче.
Он прекрасно помнит день, когда началась война. Он тогда жил в Башкирии. «У нас в районе был сабантуй. Мы с приятелем поехали на праздник. День стоял теплый, погожий. И тут по громкоговорителю объявили о нападении Германии на СССР. Сразу поднялась паника. Молодежь забирали на фронт. Женщины плакали…»
Самого Николая Васильевича призвали в армию в ноябре 1943 года. Сначала он учился в Окружной школе отличной стрельбы и саперской подготовки. В июне 1944-го его направили в 1376-й стрелковый полк на 2-й Прибалтийский фронт.
— Взяли в армию и пошел солдатом, — говорит он сегодня. — Интересный один раз случай был, я как-то сижу, ефрейтор ростом такой небольшой ко мне «Товарищ, красноармеец, почему вы не приветствуете начальство? – Кого? – Ефрейтора!» Ну я обратился как положено. Потом его еще встретил на фронте и больше не видел.
— Однажды в Прибалтике мы должны были взять небольшой городок, уже не помню его названия. Ранним утром пошли в атаку. Пробирались через небольшой лесок. Немцы заметили нас с колокольни костела и стали покрывать пулеметными очередями. Мы продвигались вперед небольшими перебежками. Вдруг, совсем рядом в болото ударил снаряд. Меня отбросило метров на пять в сторону, с ног до головы обдало грязью, но остался целым и невредимым.
Потом еще был случай. Днем один за другим шли два взвода. Наш взвод шел сзади на расстоянии ста метров. Вдруг налетели мессершмитты, стали бомбить. Мы бросились кто куда, в канавы попрыгали. Никогда так сильно не прижимаешься к земле, как в момент, когда бомба с воем на тебя летит. После бомбежки в первом взводе в живых из сорока человек остался только один. А у нас потерь не было.
Но самое удивительное со мной произошло в августе 1944-го в бою под городом Баутцен. На передовой мы были. На нас шел фашистский танк, его снаряд взорвался совсем близко от бруствера траншеи. В траншее сидел Иванов. А я рядом был, примерно метра полтора расстояние. И ему осколком прямо полголовы отрезало. А я рядом сидел. И он как сидел, так полголовы и не стало, – дрожал голос Николая Васильевича. – А еще рядом сидел солдат в окопе, его в затылок ранило осколком, а другого — в висок. А вот мой пулеметчик Назаров был, он так и остался там при пулемете. А меня осколком ранило в плечо, был разорван рукав. 
— У него и сейчас там яма, — добавляет Мария Федосеевна.
— Когда там сидел, у меня была в правой руке граната РГД, и взрывной волной так ударило, что полгранаты осколком у меня в руке снесло. Не понимаю, как меня не взорвало в этот момент. Обыкновенный тротил желтый и не взорвался как-то. 
Оттуда мы пошли в отступление. Это было в Прибалтике. На лошадях нас повезли в госпиталь. Привезли, рану обработали, перевязали. Одна сестра принесла стакан водки, кусок хлеба и накормили. А потом «сейчас пойдешь на стол». И без всякого наркоза, ножиком резали. Я же слышу, чувствую все это. Наполовину плечо было разрезано. Прооперировали, медсестры отнесли меня обратно. 
— А в голове то у тебя осколки еще.
— Да что это… Ну что они разбирать меня что ли будут. Ну были и что. Были осколки, втащили, выбросили. И обратно. Привезли меня в госпиталь почти около дома уже. 60 км оставалось до дома. Ну что, пришлось сходить до дома даже. Но там без всякого ЧП обошлось. Пришел обратно, все нормально, все обошлось. – Именно так невзначай рассказывал он о том, как сбежал из госпиталя 60 км босиком зимой к своей будущей супруге.
После госпиталя с ноября 1944 по май 1945 года он служил в учебном танковом полку старшим механиком-водителем самоходной установки СУ-152.
После окончания войны с Германией был переброшен на Дальний Восток, где в составе 1-го Дальневосточного фронта участвовал в войне с Японией. С боями он прошел почти до Харбина, в 60 км от него завершил свой боевой путь.
— Пока в госпитале находился, пришли два лейтенанта. Собирали людей снова на фронт. Кто получше, и в Челябинск. В Челябинске мы получили эти самоходки и оружие. Оттуда на машинах на платформы и на Восток. 
Пока лежали в госпитале в Челябинске, нам сообщили, что война закончилась. Мы ждали уже, что нас сейчас на фронт отправят, а приходят и говорят, война кончилась! Ууу! Праздник был. Поили-кормили нас.
А на второй день сообщили, что на Восток поедем. Натянули на пушку брезент, поставили на платформе палатку и сидим вчетвером.
В самоходке 5 человек: двое заряжают, водитель, командир орудия и механик. И вот мы приехали в Камень-Рыболов. Недолго там пробыли. Затопили там бани, машины в порядок привели и дальше почти до Владивостока. Дождь, снег, застряли в грязи. Нужно вытаскивать, а там гусеницы в 2 тонны каждая. Надо вытащить, очистить от грязи. Потом мы перешли границу, доехали до Муданцзяня.
Во время остановки видели, как примерно тысячу японцев везли, и всех в нашу сторону. Все они организованные такие были. У каждого команда, командир. 
А на Востоке были бои, сильные бои, но кратковременные. Много погибло. У нас техника была очень сильная тогда, нас было не так просто взять. 
Однажды даже попали в пушку японцы, ничего, пушку, правда, умяло, но никто не погиб. А так шли ходом прямо, не было особо боев.
Под Муданцзяном были сильные бои. Взяли город и уже оттуда обратно поехали.
Японцы были слабы в военном деле, против нас чепуха просто.
Один раз, правда, у нас на одной машине горючее сгорело. Ехать нельзя, стали ждать мы. Вдруг смотрим, 12 человек японцев выходит со своими винтовками, сдались нам. 
А еще был случай, наши танки Т-34 вперед зашли километров 5, не больше. И что-то остановились. Мы их догнали, смотрим, а возле них лежат наши убитые солдаты. Японцы были на горе, их наша пехота догнала и тоже взяли в плен.

Там воевать можно было. Трофеи были. Было водки много, хлеба много было и риса. Рис у нас командир готовить любил. Плова готовил полную чашу.
Николай Васильевич награжден орденом Отечественной войны II степени, многими медалями, в том числе «За победу над Германией», «За победу над Японией», «30 лет Советской Армии», имеет благодарность Верховного Главнокомандующего.
Скромный Николай Васильевич считал свои заслуги простыми и даже само собой разумеющимися. А его любимые женщины продолжали рассказ.
— Познакомились мы зимой 1942 года. Было мне дико в эвакуации, что у нас война идет, а тут вечёрки, танцы. А он еще на гитаре, на балалайке играл, девчонки плясали, подпрыгивали. 
Помню, меня Ленька Холодов в своем тулупе, схватил в охапку и обнял на крыльце после танцев. А он рядом был и заревновал. Долго мне потом вспоминал, что Ленька Холодов меня в шубе погрел, – смеется Мария Федосеевна. — Ну вот судьба свела… 10 000 км приехал… 
Присваивали ему лейтенанта и уговаривали на Дальнем Востоке остаться. А он вот приехал.
— Вступал я в партию. Написал там все, все документы заполнил, а потом подумал, зачем мне это надо, себе обузу делаю. Пришел, забрал заявление обратно. Отговаривали, но я отказался. 
— На его жизни был первый велосипед, первый трактор, дожил до мобильного телефона, и он часто об этом говорит, — добавляла Наталья Николаевна. 
— Он так любил и дочку, и внука. Сказки читал, учил пилить и строгать. Построил домик внуку, руки у него золотые были, — добавила Мария Федосеевна. 
— А сейчас чего? – возмутился Николай Васильевич.
— Герой, герой! – гладила жена его руки. — И самое главное, добрый. Всем помогал всегда. Сейчас вот только старость, болезни. Мы оба такие стали, ничего не помним.
— Да ладно тебе, я все помню! – гордо заявил Николай Васильевич.
А к концу нашего разговора в доме уже стало так по-семейному, что не хотелось и уходить. На шкафу красовался юношеский портрет этой пары. И теперь, я надеюсь, появится портрет этих лет. Такой же добрый и красивый.

Вернуться к разделу