Лямин Александр Григорьевич

Лямин Александр Григорьевич

Александр Григорьевич жил уже один, недавно схоронив супругу. И в доме очень ощущался ее недавний уход, стояли искусственные цветы в вазе. И было очень пусто. Он говорил много, сумбурно и примерно одним тоном. А в какой-то момент, достав из серванта медали, аккуратно их раскладывал, будто забыл об их присутствии.
 

- Я хорошо помню, станции, которые были расположены неподалеку от того места, где я жил. Их было три: в 15, 19 и 25 километрах. Дак вот сколько прошло по этому маршруту поездов на Москву… Шли эшелоны: и техника, и живая сила, и кавалерия. Сколько там было всех не рассказать. Идут эти составы, и никто из тех, кто служил кадровую службу, не мог побывать дома, только записки в окна выбрасывали из вагонов. Если мы находили, то уже передавали из деревни в деревню. Если не наш человек, значит какая-то деревня — это все знали. 

Быстро все произошло, в 41-м началась, а уже в 42-ом году уже нас в районный военкомат на приписку, а там уже сказали: ждите повестки, собраться нужно на долгое время, ну и не забудьте с собой взять у кого что есть. Кто если курит, запаситесь куревом, вам не скоро его дадут, возьмите на неделю запас с собой. А чего взять, когда жили на одной картошке? Приходилось мириться – война есть война. 
Вскоре уже пошли раненые, которые находились под Москвой. Двое пришли к нам – пожилые уже были, в отцы годились нам. Кто-то месяц пожил. Самое большое время – даже полгода не жили. После ранения померли. Хотя больницы были, но разве вылечишь, когда госпитали не могли вылечить. Районные или сельские больницы – что они могут сделать? Нам 17-18 лет было. Единственное, о чем нас просили – живите мирно друг с другом, не важно вы с одной деревни или с других деревень, с одного района – кто бы ни был, уважайте, знайте, и имейте надежду, что друг друга должны всегда выручать, кто бы ни был. 

Прошло немного времени, и повестки пришли, явиться в райвоенкомат в течение суток. Ну раз надо явиться, никуда не денешься. На вторые сутки снова пришли повестки. Не наш возраст, а 23-й, 24-й года, уже не сегодня-завтра и нам повестки должны прислать. Так и получилось. Нашего возраста, 25-го года, было шесть человек. Некоторые учились за 15 километров, они уже поступили в пятый класс, в шестой, у кого была возможность. Остальные – четыре класса, начальная школа. Которые поступили в 5-й, 6-й, 7-й класс, втроем поступили, потому что они более-менее жили достаточно, они остались ещё на месте. А вот мы, у кого четыре класса образование, нас всех в одно время взяли, в 1943 году. Мы ещё угодили в школу младших командиров Московскую, между Ярославлем и Костромой, 2-я Московская учебная бригада. А те, кто учился в 6-ом, 7-ом классах, пошли в офицерское училище. 

Школа младших командиров – это три-четыре месяца и дальше. Первый раз угодили мы вдвоем, однофамильцы, его звали Николаем (он, правда, ещё как-то в ФЗО побыл, но всё равно призвали). Ну а я в деревне жил, колхозник, никакой специальности не было. Так и было заполненено: профессия – колхозник. 

Первый раз угодил на фронт уже под Киев. Высадили нас в Чернигове. Место жительства где? Где прикажут. А территория там не то что уральская — кругом леса. А там у них только сады, в основном лиственный лес, в зимнее время листва опала – деревья голые стоят. Там находились мы немного, неделю, наверное. А потом, когда Киев взяли наши войска, нам тоже пришлось побывать на передовой линии. Показывали нам, вот так надо сражаться, вот так нужно воевать, вот смотрите, сколько всего… И сколько людей ещё не захороненных было, не успевали. Медслужба обратилась к нашему командованию с просьбой дать в помощь людей, чтобы подобрать раненных с поля боя, которым еще не успели оказать помощь. Жили некоторые сутки-двое, пока терпели, потом все равно помирали. Приходилось убитых собирать, в определенный пункт стаскивать, а там уже другие органы были, которые находили адреса, откуда он, с какой части, посылали документы родителям. 

Когда наша очередь подошла, пошли до передовой. Зимнее время было, прежде чем окоп выкопать с малой саперной лопатой ничего не сделашь: снег-то уберешь, а как до мерзлой земли добрался, лопата гнётся. Надо где-то полметра долбать, надо лом или кирку. Ну как-то всё находили. Сказали: только терпите, всё достанем вам, только чтоб не было дезертиров. А это было. Далеко что ли убежишь? Заградительные отряды везде стояли. Зачем самого себя ставить под такой закон? Нам-то что? Сегодня-завтра все равно будешь ранен или убит, а если живой, то пойдешь дальше. А родители страдать будут, если узнают, мы боялись, чтобы домой напишут о дезертирстве, это же такой позор! 

После Черниговской области пошли в Киев, ознакомились что такое город Киев. Конечно, большой город. Все ногами шли. Прошли этот Киев, уже районы пошли, большие населенные пункты, как Фастов, Васильков. До Умани не дошел я, получил ранение. В пехоте был. Отделение было десять человек.

В Ржев прибыли пополнением нам узбеки, казахи, хорошие ребята. Молдовы ещё были, остальные русские. Война есть война – люди гибнут, калеченные. Когда освободили Украину некоторые районы начали присылать нам пополнения. Они смотрели нас не очень, переживали о своей родине, родителях, и хочется им и туда и сюда. Но куда денешься – война есть война. Хорошие ребята были. Перемешаны все национальности были. Если нам было по 18 лет, мы как-никак кончили курсы младших командиров, а пополнение было возрастом в отцы мне, и будь добр подчинись. Равенство было, там нос не задерёшь, как некоторые старались. 

В том месте железнодорожная ветка проходила, до станции было недалеко. Мы её прошли и около населенного пункта стояли. А где наступали, там хаты глиняные, это не то что у нас деревянные, у них мазанки, и тут же скот. Вот выйдешь в сенки, и сразу другая дверь и там скот находится, вот так они жили, не по-нашему. Зимнее время, всё бело. 

26-го января 44-го года я получил первое ранение. А мой однофамилец Николай, царствие ему небесное, пропал без вести: или убили, или в плен попал – домой документы только пришли. А когда меня ранило, он ещё до меня добежал и говорит: «Что, Саша, тебя ранило? Ну ты полежи, сейчас успокоится, я приду и помогу.» Я лежал, ждал помощь. Был одет в две пары белья – летняя и зимняя, фуфайка маленькая, которая под шинельку одевалась, шинелька и всё, и с одним пальчиком руковички были. Он сказал, что утихомирится, приду и окажу помощь. Так я его после этого и не видел. Тут со станции подошла тридцатьчетверка, танк. На броне сидел один офицер и три солдата было. Они встали, а тут стояли ещё три скирды соломы – неувезенная была, они расположились тут. А командир всё в бинокль смотрел, наблюдал, где находятся войска немецкие, что-то писал, писал, потом солдаты прибежали, залезают на броню, а я думаю: кто же мне окажет помощь? Я собрался со всей оставшейся силой, автомат за спиной, правая рука уже не действовала – в плечо пуля попала, а под лопаткой вышла, сквозное пулевое ранение было. Кровь идет, и с носа и изо рта. Они увидели меня, машут – прибегай. Я собрался со всеми силами и до этой танкетки побежал, она уже развернулась в обратную сторону, я сзади успел левой рукой взяться за трос. Пока он тихонько шел я тоже успевал, а потом он как рванул, как дал газу, я отцепился и упал. А потом меня подобрал уже конвойщик, он вез мины или снаряды, недалеко уже это было. Я, говорит, сейчас выгружусь, а потом тебя возьму и отвезу. А там вся территория снарядами обстреляна, воронки, снегу нет, по целине пошли. Ну он как сказал, так и сделал. Сани были низкие, он меня положил на свою площадку и до медпункта довёз.

Медпункт – это хатка была такая. Три медсестры. Одна регистрацию вела. Давай меня расстегивать. У них ножи были как садоводческие, они меня как от ворота задели, так и разрезали бельё, гимнастерку. Перевязали, забинтовали, и говорят: «Ждите санитарную машину». А когда она там придет? Её вообще не видать было. А потом пришла, правда, неходячих погрузили, сколько-то на площадку, да наверху был настил сделан, и уехали. А мне сказали: вот семь километров, если дойдёте сами, то можете пойти. А там уже приходят машины санитарные, тогда уже вас увезут туда, куда надо. Мы с одним пожилым мужчиной решили, пойдём, сколько сможем пройдем, а если нас подберут, то ещё лучше будет. И вот мы с ним шли-шли, он говорит: «Нет, я больше не пойду», и остался. А меня всё-таки довезли до станци. А какие-там станции-то? Там работники находятся и всё, а остальное где угодно – за угол сядешь, чтобы ветер не дул, да и ладно. А потом нас собралось, наверное, человек около двадцати, погрузили нас в товарный вагон, солома настлана, под крышей уже находимся, уже не на снегу. И вот этот вагон погрузили и отправили в город Курск уже в госпиталь. И там уже начали принимать душ, помещение было, как тюрьма или что-то похожее, у нас руки все были в грязи – где там помоешься — ну вот там прибрали, всё это скинули. Двое суток побыли, потом подошел состав пассажирский, уже обыкновенные вагоны. И нас направили в оренбургскую область, город Орск, и я там пролежал в госпитале с января по май месяц.

В мае месяце тепло стало, снова нас в маршевую роту, и снова на передовую. Уже угодил в Белоруссию. А вот с Белоруссии угодил в Прибалтику, в город Рига. Там река Двина разделяет западную Ригу и Восточную. Туда с Белоруссии шли пешком. А это шестьдесят или семьдесят километров в день или даже в ночное время. Никуда не денешься: как приказано, так и приходилось выполнять. Вот прошли до этой территории в Латвии, а они тоже население такое было: могли и немцам помогать, и нам, народ всякий. Кто-то был склонен на немецкую сторону, а они уже не один год там были под оккупацией. Вот с 44-го года летний период и до зимы там находились, а потом оттуда нас сняли и перебросили на другой участок. 

Война есть война – там ни одного дня не пройдет, чтобы где-то не было боевых действий. Наше дело подчиняться и всё, выполнять то, что приказано. Мы уже на окраине были Риги, меня второй раз там ранило, правда легко. Ну всё равно месяц пролечили. А что там – контузия, да осколок попал. 

Вскоре пришел приказ, нас снова в вагоны, и под Варшаву. Вот 17-го января 1945-го пришлось освобождать Варшаву. А до этого сколько там погибло нашего брата… Там и их немецкие танки были, и наши. В общем, линия обороны где проходила, так там всё по людям и двигались. Даже ихние немецкие лошади остались, они же тоже вояки, надо тоже подвозить было снаряды и пушки, так они даже не считались – лошадь так лошадь, танку ведь ничего не стоит. Вот там были с января месяца, а когда эта война кончилась, у нашей армии с американской армией встреча была за Одером. В общем, американцы нам передали 25 тысяч наших солдат и вольнонаёмных, которых угоняли в Германию, и сопровождали до Бреста. А от Берлина были где-то в 25-ти километрах. И вот оттуда до Бреста шли пешком. Кончилась война, уже только банды были, а так уже не было никаких боевых действий. Были очаги, где-то в лесах оставались подразделения, но они небольшие. Почти только стрелковое оружие было и всё. Под Брест пришли, тут начали сортировать снова. Ну куда, раз война кончилась? Пожилых всех домой отправлять стали, и кто служил в армии и в 38-м году был призван, это кадровая армия была, это двадцатый, девятнадцатый год рождения, им так и так положена была демобилизация, а они тут хоть ранения имеют-не имеют, всё равно их отправляли. А нас, молодежь, кого куда. Если кто хотел поступить в училище, у кого образование позволяло, те шли в училище. А куда с четырьмя классами? И так было звание младшего сержанта, и ладно. Куда? Вот я попал в отдельный отряд разминирования минных полей. Там отвоевался, а тут снова минные поля раминировать надо было. И вот с 45-го года и по декабрь месяц, когда уже снег выпал, когда земля замерзла, уже щупом землю не прощупаешь, а только были магнитные, штук пять. Нас снова кого куда. И вот я угодил снова до Семипалатинска. Это 25-е военно-полевое строительство. А там как раз в те годы Семипалатинский полигон строили. И вот с 46-го года по 50-й год пришлось там дослуживать. В декабре призвался в 43-м, в итоге семь с половиной лет отслужил без всякого отпуска. 

Уже с Семипалатинска в 50-м году демобилизовался. Так и тут не давали покоя. Уралмаш Орджоникидзовский район был, а Эльмаш уже Куйбышевский был район. Так вот куйбышевский райвоенкомат призвал уже снова занятия проводить. Кто в армии не служил, уже семьями завелись, а мы ещё так себе, в общежитиях жили. А надо тоже работать было устраиваться. На Уралмаш устроился, а потом на больничный пошел. Потом на ВТЭК когда посмотрели хорошо: «Да кто принял вас с таким ранением на такую работу?» А специальности не было, и хотелось и самому что-то приобрести, и матери помочь, у неё было трое детей ещё. Устроился в стале-чугунный литейный цех заливщиком, я там полгода проработал и мне не разрешили больше работать. А я в то время ходил в автомотоклуб на вечерние курсы на шофера за свой счет, 73 рубля стоили эти курсы. Вот после получил права, устроился уже не на Уралмаш, а на турбомоторный завод. Там работал. Дальше тоже надо как-то было смотреть, как люди работают, а тут ещё новая профессия, по другим заводам приходилось ездить. А потом в Челябинск часто посылали, он тоже поставлял турбомоторному заводу детали: турбовалы, распредвалы и другое. И вот всё началось снова, от трудностей и до трудностей. И вот на этом автотранспорте 34 года проработал. Не хотелось работать на маленьких машинах, семь лет проработал на БелАЗе, нас было три сменщинка. Из них, правда, ни один не служил. И то потом объединили хозяйство наше, автотресту передали. А находились мы рядом с заводом Калина, там, где 1212 колонна, и оттуда я ушел на пенсию. Как-то вся жизнь прошла. Когда деньги стали платить исправно, женился. Свою сударыню 13-го марта 2014 года похоронил, позавчера ездили на могилу, и там сын похоронен тоже. Сейчас только дочь осталась и все.

Вернуться к разделу