Ложкин Михаил Тимофеевич

Ложкин Михаил Тимофеевич

Когда война началась, мы же были пацанами совсем, 17-18 лет. Мы как раз купались на Калиновке, был выходной день. Приходим домой, говорят, война началась. Ну тут уже, как говорится, настроение упало у людей, уже стали призывать в армию тех, кто постарше. Раньше в армию брали с 22-х лет, это сейчас с 18-ти берут, чтобы молодежь не болталась.
Показать полностью.. Сразу мобилизация пошла, формировали полки. Я ещё помню ходил на Уралмашевский стадион, полки сформировались, а потом на стадион приходили, там клятву давали, ходили смотрели. Это всё было наяву. Настроение у людей сразу упало, всё такое было, ненормальное. 

Я тоже пошел в военкомат, добровольцем хотел на фронт идти. Как раз в военкоматы разнорядка пришла. А с Луганска в Курган эвакуировали училище авиационно-техническое, привезли туда самолет бомбардировщик ДВ-3Ф, и вот нас набрали там всех, кто собрался поступать в училище, и нас забрали туда, в Курган из Свердловска. Приехали туда, сдали экзамены – кто сдал, кто не сдал, кто сдал, зачислили в училище это, а не сдали, значит отправили обратно. И вот изучали ДБ-3Ф – дальний бомбардировщик. У него было два мотора воздушного охлаждения М-88. Скоростной бомбардировщик назывался. Вот мы его изучали, около двух лет я там учился, занимались по десять часов — война. 

Раньше учились в техническом училище три года, а мы за два года проходили программу. И два часа давали нам на самоподготовку. Вот там проучился около двух лет, а потом нас направили на стажировку на фронт, в боевые части. У нас был старший группы, который к нам поехал после окончания училища на стажирокву на фронт. Капитан Вольнов был, преподавал у нас конструкцию самолета. Нашу группу привезли на фронт, ехали как раз через город Елец. Мы туда приехали вечером на вокзал, нас на вокзале разместили, а с Ельца нас непосредственно на фронт направлять будут. До утра на вокзале побыли, потом смотрим – какая-то сирена воет, — смеется Михаил Тимофеевич. — А мы-то чего, пацаны, откуда сирену то слышали, мы-то учились в тылу. Потом смотрим – уже рассвело, солнце. Это было летом. Солнце показалось, смотрим – когда сирена завыла, мы проснулись, чего такое? Сирену-то не слыхали раньше, ничего такого не было. И вот солнце только взошло, смотрим – гудят моторы у-у-у-у! Бомбардировщики, немцы летят. Да как начали бомбить железнодорожную эту станцию-то! Мы все разбежались кто куда, курсанты-то. А там видно заранее готовились, когда война-то началась, были прорыты окопы для непосредственной обороны города, и вот там разбомбило всю станцию, мы разбежались, не в курсе дела-то. Война-то бог её знает, ни снарядов, ничего не слыхали. А тут такая бомбежка получилась! Одного у нас курсанта убило, он был с Кирова. А потом, когда бомбежка прошла, старший группы, который нас повел на фронт, капитан Вольнов, нас собирал. Кто куда! – такие страшные первые обстрелы рассказывал Михаил Тимофеевич, почему-то так легко и от души потешаясь над собой тех лет.
Собрал нас, мы там ещё сутки побыли в городе Ельце, смотрим, повозки поехали, ехали, видимо, убирать урожай в колхоз, на лошади ехали. Смотрим после бомбежки, а их всех разбросало повозки-то, лошади валяются, телеги перевернуты. Колхозники ехали, их тоже разбросало во все стороны, мы тут навидались, посмотрели, что начинается. Война началась.

Ну мы-то оттуда уехали в боевые полки, на фронт. На стажировку приехали, смотрим — там самолет-то совсем другой! Мы-то изучали ДВ-3Ф, бомбардировщик, а там штурмовик, самолет совсем другого профиля, и конструкция совсем другая. Мы-то изучали воздушное охлаждение моторов на бомбардировщике, а там мотор водяного охлаждения. Ну и там пришлось переучиваться, там нас сразу закрепили, каждого к технику, который самолет обслуживает. Мы там на стажировке три месяца побыли, с самолетами познакомились: со штурмовиками, а потом на каждого курсанта характеристику писали, с собой чтоб взять в воинскую часть, куда мы прибудем. Когда уехали со стажировки домой, в училище, в Курган, тогда кто хорошо окончил, сразу направили в боевые полки. А которые неважно окончили — в тыл направили. Я попал на Ленинградский фронт, на ИЛы. ИЛ-2 назывался самолет, одноместный, ничем не был защищен, и очень большие были потери в самолете. Потому что что такое штурмовик? У него вооружение было: две пушки 37-миллиметровые, два пулемета ШКАС в плоскостях, 500 килограмм бомб, 8 РСов на себя подвешивал он — вооружение такое было. И в последние выпусках уже сделали место для стрелка-радиста. 

Ну я приехал в боевой полк, мне дали самолет, я, как говорится, принял. А самолеты старые были, деревянные, конструкция покрывалась фанерой, а сверху покрывалась перкалью, а потом закрашивалось. С Ленинградским фронтом мы недолго воевали, когда я туда прибыл полк уже воевал, Ленинград защищали, и была очень большая потеря самолетов, ИЛов. Летчиков тоже поубивали, самолетов нет. Самолеты, которые у нас ещё остались, пришел приказ сдать в другие полки, а нас снова направили на полное формирование полка в Куйбышев. Сейчас он называется Самара. Там был 18-й авиационный завод. Тоже выпускали ИЛы, только металлические. И ещё сделали одну кабину в фюзеляже для стрелка-радиста, поставили турель – она поворачивалась на 180 градусов, и пулемёт крупнокалиберный сделали, Березина 12-ти миллиметровый, чтобы защищать у самолета хвост. Если истребитель будет нападать на самолет, так он защитит его. Когда сделали вторую кабину стрелка-радиста, тогда самолеты меньше стали сбивать, чем первые. Мы, когда приехали получать эти самолеты, летчики приходили молодые тоже, после летного училища, они занимались, изучали эту технику, ИЛы, с летной школы приходили на завод. А нас – техников — послали на заводе на сборку самолётов. Летчики молодые учились летать, а мы технари собирали там самолёты. Мы проработали на этом заводе месяца три или четыре. Летчики переучились, научились летать, освоили самолёт, а мы освоили как следует все тонкости сборки. Всё переучились и нас Сталин направил летать на фронт. А перед этим полк сформировали на средства населения Куйбышева, целый полк — 30 самолетов. Перед отправкой на фронт сделали нам банкет, это было в 43-м году. Тогда ввели погоны, в 43-м году, носили лычки, кубики вот эти, ромбики, а тут сделали погоны. Раньше носили погоны-то царская армия, а тут, на тебе! Как всё было интересно, не свойственно. 
После банкета собрали митинг на площади, на аэродроме в Чапаевске, в Куйбышеве. Народу там было много, высказывались, потому что на фронт полетели. Нам вручали самолёты, на фюзеляже было написано «Валериан Куйбышев», который нам подарили этот самолёт, мы полетели на фронт на этих самолётах. Ну вот всё, полетел сразу на 3-й Украинский фронт. 
Я был вообще-то на пяти фронтах. Штурмовая авиация – это самая фронтовая авиация. Истребители и штурмовики только на фронте и торчали. Бомбардировщики-то где-то стояли, в тылу, потому что бомбили там они, у них больше запас горючего, они далеко стояли. А у нашего самолета-то были два бака всего, ёмкость их 750 литров, самолет-то далеко не может стоять. Ему нужно на цель прилететь и обратно вернуться. Горючего-то сколько надо! А места нет, где их баки ставить-то с горючим? Там два бака было – один нижний, под летчиком, и один верхний бак впереди летчика. Вооружение было такое мощное, действительно, это был, как говорится, настоящий летающий танк.

Был я на пяти фронтах. Были в управления командования, подчинялись непосредственно генеральному штабу, наш полк, где я был, назывался 305-й — Павлоградская Краснознаменная дивизия, в дивизии три полка, а в каждом полку по 10 самолетов. В эскадрильи по 10 самолетов, в полку 30 самолетов. 
Мы всегда были в резерве главного командования, где немцы наступают – мы туда летим, наши отступают, немцев бить – мы тоже туда летим. И в общем я обслужил 200 боевых вылетов. У меня летал на самолете командир эскадрильи, капитан Минеев. Он сделал 100 боевых вылетов, ему дали звание Героя Советского Союза. Потом этого капитана забрали в полк штурманом, у меня другой летчик появился. Я всего и обслужил-то 200 боевых вылетов, вот герой у меня был, командир эскадрильи у меня всегда летал. 

- Какой самый запоминающийся боевой вылет был?
— Так ведь сколько их было, бог его знает, вспомнить-то. Другой раз на задание улетают, вдруг какая непогода случалась, горючее на исходе, лишнего не полетаешь, и на посадку самолет. Полком летали, эскадрилией, тридцать семь взлетят, дак там какая армада летит! Гул такой стоит. А посадочная площадка только одна. Пока все сядут, другие кружатся возле аэродрома, горючего-то в другой раз и не хватает, некоторые моторы бензина тратят больше, другие — меньше. Другой раз у некоторых не хватает, так чуть не садились один на один, самолет на самолет. Такое дело было. 

Воевали. Сидеть некогда было. Все время летали. 
Я не в пехоте был, а в авиации, так что бегать не приходилось, я воевал-то с техникой, а не то что в пехоте с автоматом крути-верти, бегай там по траншеям. 

- Какая должность у вас была?
— Механик самолета, техник. 
В начале, когда нас выпускали, я был сержантом. Летчики приходили тоже сержанты. А потом уже присвоили звание офицера. У меня был первый летчик сержант, а я был старший сержант, старше его. А он командир экипажа! У нас экипаж в самолете был пять человек: летчик, техник, моторист, оружейник и стрелок-радист. 
Потом уже перед концом войны к нам экипаж один прилетел с Дальнего Востока, как раз в наш полк. Зачислили в нашу первую эскадрилью, я все время был в первой эскадрилье. Они прилетели с Дальнего Востока, купили самолет на свои деньги, летчик, механик и моторист. А как они купили? Там разыгрывали лотерею, какую-то сумму вкладывали, и лотерея кому выпала, тот получал самолет, и вот они прилетели к нам. Помню Чуйко летчик был, механик Бобров, а моториста не помню. Вот они на своем самолете летали.

- Я был на пяти фронтах, на последнем мы были в Прибалтике. План разгрома Прибалтики «Багратион» назывался. Мы летали там, бомбили корабли, и там в Прибалтике закончил войну. Выходной день был. Слышим: какая-то стрельба, из автоматов стреляют, какая-то паника. Что случилось?! Война, говорят, кончилась! Германия, говорят, капитулировала! Ну тут все вздохнули, что не будет нужно утром рано вставать, самолет готовить к полету, что свободнее будем себя чувствовать, в таком напряжении были. 
На картинке хорошо выглядит авиация, а на самом деле техником самолета работать – это работа ответственная. Зимой холод. А там ведь на аэродроме поле, кругом дует, ветер. У нас в полку троих механиков в штрафную отправили: самолеты на боевое задание не взлетели. Сразу как самолет не взлетел, ставят караул к самолету, и никого не допускают, ждут комиссии. С дивизии приезжает комиссия и смотрит, в чем причина, почему самолет обрезал там мотор, что такое смотрят, в чем причина. Расчехляют весь самолет и проверяют. Вот помню, Пронин — техник, лейтенант, мотор обрезал на взлете. Он не взлетел. Комиссия стала смотреть, в чем причина. С нижнего бака стали сливать бензин, перед вылетом всегда нужно сливать литр бензина с нижней точки бака, если вода попала, так она сразу там внизу остается, и стекает. А он не сливал, и попала вода в карбюратор, и вот мотор обрезал. И его в штрафную отправили. Сначала он писал письма, а потом ничего не стало, видимо, убили его. Троих механиков в штрафную. А другой масла перелил, летчик тоже, масла много, давление, забрызгало козырек летчика, он не видит, куда лететь, тоже не полетел на задание, тоже стали проверять, тоже в штрафную. 

В Прибалтике, как войну закончили, нас перебросили в Дагестан, летели по Каспийскому морю. Одно море, суши нет! Страшновато. Упадешь, так всё. В Дагестан прилетели, аэродром там Дербент, на самом Каспийском море. Там летали. Потом из Дагестана перебросили нас в Грузию, в Кутаиси. Оттуда демобилизовался в 1948-м году.
Семь лет в армии, на фронте 2 года проработал. А сейчас год ребята бояться отслужить! Ну человек втягивается, ему как будто так и надо. Это же не то что в пехоте, там и строевая, и всё такое. А тут чего, ушел на аэродром и там копаешься целый день. 

Потом в самолете есть документ, называется формуляр. Регламентные работы должны делать через сколько-то часов, то одни детали делать, то другие, и всё это записывается в формуляр. Это так же, как в больнице: приходишь к врачу, на тебя карточку заводят, и пишут туда всю болезнь. Так же и у самолета. Война войной, а ты чтобы все регламентные работы сделал в любое время. Сколько мотор отработал, сколько самолет налетал. И через какое-то время что отработали какие-то агрегаты, по каким ты делал регламентные работы, это всё должен записать в формуляр. Если самолет упал, сразу смотрят в формуляр: какие регламентные работы ты делал или не делал, всё записано. Если что-то не сделал, значит, тебя за шкирку и…
И вот сейчас, наверное, видели, летчик летает, техник отдает книгу летчику расписываться. Летчик расписался, что он принял самолет, и после полета тоже расписывается, и в книге пишет, какие неисправности, как мотор работал, давление масла, бензина, показания приборов. 

После демобилизации приехал в Белоруссию, в город Барановичи, два часа езды от Бреста, сестра жила там. Всё разбито, работы нет. Там походил, пожил-пожил, потом увидел там принимают учиться на киномеханика. Пошел учиться. Год проучился — киномеханик звукового кино, кино показывал. Потом в 51-м году, положение было плохое на Кубе, с Америкой было тяжело, меня обратно призвали в армию. Призвали в армию, а там в Барановичах было училище, готовили механиков авиационных, меня зачислили инструктором по практике разбора мотора. Там поработал, немножко послужил, меня направили в Венгрию, в Будапешт, служил там четыре года. И киномехаником кино показывал.

- А как на Урале оказались?
— Вот сидит уралочка тут! – смеясь, Михаил Тимофеевич показывал на супругу, которая все это время сидела напротив. Он был таким молодым в этот момент, так блестели его глаза.
— Может быть вы рядом сядете?
— Нет, я плачу, — тихонько отказалась она. 
Я всю дорогу с техникой связан. Потом на заводе работал механиком, ремонтировал станки фрезерные, сверлильные, шлифовальные, карусельные. У нас там было много станков. И вот всю жизнь с техникой. 
— Ты еще не рассказал, в каком ты звании, — говорила она.
— Да ладно, что там… — скромничал он и продолжал свое.
На заводе механиком работал до 83-го года, в 83-м году получил инфаркт обширный, с завода увезли на носилках и в больнице два месяца провалялся. И четыре месяца был на больничном – шесть месяцев болел. Потом комиссию вызвали и присвоили инвалидность. Дали вторую группу, я не доработал десять месяцев до шестидесяти лет, и вот тридцать лет я на пенсии, государство обманываю. Капитан запаса.
Двое детей у нас. В 53-м году мы поженились, дети выросли, с высшим образованием все. Погиб сын, полковник, – плакала она. – Надо памятник поставить. — Дочь уже на пенсии тоже.
Михаил Тимофеевич ни на минуту не терял своей юношеской бодрости. Была и усталость, и горечь, и боль, но он рассказывал все так легко и просто, как, возможно, тогда, в юности, подбадривал товарищей и себя, не давая трудностям взять верх. Он много смеялся, и его смех вселял море энергии, и еще очень важную вещь: нельзя забыть все, что было в том поколении.

- Сколько мне лет? 90 лет мне!!! 91 будет! Может вы больше проживете, ребята!

Вернуться к разделу