Кургановы Павел Васильевич и Галина Дмитриевна

Кургановы Павел Васильевич и Галина Дмитриевна

Он 1921 года рождения. Прошел три года действительной армии. Отслужил до конца войны, не приходя домой. Пограничник он. Вот с японцами войну целиком прошел. С Японией в боях был, а остальное на границах. 
— А какой фронт, какая граница?
— Этого я ничего не знаю.
Показать полностью..
— Он не рассказывал?
— Нет-нет, он не хотел вспоминать этого всего. Журналисты когда-то общались с ним, он много что рассказал им, а потом так переживал и плакал, смерти просил. – Рассказывала Галина Дмитриевна о Павле Васильевиче. Она очень переживала о том, что он уже и не помнит ничего и не будет рассказывать, и, конечно же, боялась за его хрупкое здоровье.

- Война кончилась, пришел домой. Сразу пошел на работу. Проработал сколько. Жилья у нас не было. У свекрови детей много было. Она нам отдала конюшню. Вот там мы с ним и построились из дощечек и бревнышек. И так мы прожили, вот считайте, в 49-м бракосочетание было, а в 53-м сын родился, и мы перешли. И так мы жили. Потом мы с ним так старались, он работал очень много, старался накопить, чтобы жилье немножко отремонтировать или заново строить, а все пропало у нас с ним.

В таком почетном возрасте здоровье всегда вызывает опасения. И никогда не знаешь, как плохо будет от тех переживаний, которые ты будишь своей встречей. Стараешься отслеживать, не будоражить. Но понимаешь, что иначе никак. Ну кто еще расскажет об ужасах того времени.

- Он вас не видит, он слепой. Три года назад потерял совсем зрение. Долго прогрессировало, а потом катаракта.

- Я был в 40-м году призван. 12 октября. С первых дней призыва попал на дальневосточный фронт. Нас повезли на границу в 111-й укрепрайон от города Ворошилова 70-80 километров. Там в укрепрайоне 116-ый пулеметный батальон.

Раньше был Реутовский район, нас там призвали, и мы там служили. Контрольная полоса и укрепрайон, где были пулеметные доты. Теперь значит, мы от границы были где-то 500 метров, где 200, вдоль речки. И была контрольная полоса: вспахана, взборонена, как пух, чтобы следы заметны были. Ну несли службу по три человека. Тогда мы давали подписку на 25 лет секретности.

Нас стали отбирать типа штурмового отряда – это 44-й год был. Приезжал командующий штабом пограничных укрепрайонов Лебедев, звание сейчас не знаю. И в то время был Еременко или Афонасенко, не помню, стал новый командующий. Мы часто занимали по тревоге «ракета» условленное место, где мы должны были переходить границу. 
Границу с Японией мы переходили с 8-го на 9-е августа 1945.
— Во память, всех покойников помнит, — добавляет Галина Дмитриевна, стоя в дверях. — В час ночи. Переходили не по самой границе, переходили безо всякой подготовки. Фронт был до Хабаровска 3500 км, переходили в час ночи. Командовал этим фронтом, сейчас уже не могу сказать какое звание, Василевский командовал. И мы шли не как захватчики, а как освободители. 

Война то кончилась, а мы, по решению Потсдамской конференции, переходили границу три месяца. Подымались, перешли границу, много тут погибло. Где с боями, а где свободно шли. Впереди нас наступала квантунская 150-тысячная армия. В 42-м и 43-м, когда формировалась дальневосточная армия при обороне Москвы, оставалось в укрепрайонах мало, сняли много. На границе стояла квантунская стотысячная армия и белогвардейская. А когда немцев под Сталинградом окружили вместе с Паулюсом, этих белогвардейцев туда сняли в помощь немецкой армии. 

Мы шли к Хингану, это почти пятитысячная высота, которую мы преодолевали в полной боевой выкладке, я был командир пулеметного отделения. Мы тяжело шли, было сопротивление с японской стороны. Тяжело было подниматься. А когда преодолели вершину, вниз то легче было идти. Допустим, станковый пулемет: к нему запчасти, сам пулемет 66 кг весил, станина, тело, щит, запчасти, 10 коробок бк (боекомплект к пулемету) и еще во взводе был ручной пулемет, на него тоже 3 коробки. Когда мы перешли, впереди позиция была занята, стояла агитмашина. Передавали по-русски, чтобы квантунская армия сдавалась добровольно и выходила навстречу. Сначала на русском, а потом на японском передавали. Но сдавалось много. Тут сразу стояли машины, формировали в машины и увозили в военный лагерь. Когда перешли мы Хинган, нам приказали окопаться. Впереди была высота, хребет, там залегла квантунская армия. Потом нам сказали, не двигаться, мы пропускали, забыл уже какие армии. А у нас не было надежной опоры, мы как окопались, так и лежали. Они прочесали эту вершину и нам сказали, можете двигаться. Мы пошли вперед, дошли до города Янцзы. Там, значит, был лагерь для тех, кто добровольно сдался. В этот лагерь первым заезжал их генерал Омото. Заезжал на коне, и они заходили. Они все только говорили, это мы готовили лагерь для русских, а оказались сами в нем. 

Потом мы там были на охране этого лагеря. Лагерь большой, несколько квадратных километров: там все у них, колодца, казармы, разрешали им ходить с 7 утра и до 7 вечера по лагерю, а потом они в казармы и не выходили, пока мы патрулировали. А по границе у нас огнеметы стояли, камнеметы были. Камнеметы были: мы не знали, сколько там в них взрывчатки было, они били от 10 до 12 кубометров камней, «голыши» вот такие вот, — Павел Васильевич показывал размер, соединяя обе ладони в шар. — Никакого плотного заграждения не было. Не было погранотрядов, был конный разъезд. Мы охраняли две линии: первая – пограничники, а мы за ними метров 200-300. Ходили по укрепрайонам.

Вот Хенган защищали из пулеметов, с боями. Были потери с нашей стороны. Короче говоря, упирались как могли вперед: «За Сталина-отца, за Родину-мать!» командовали. Ни шагу назад, сзади нас старики и дети. Так что мы старались идти только вперед.
— А День Победы над Германией, помните?
— Ну, конечно, — изумился Павел Васильевич, — мы так праздновали!
Мы пошли на уборку сена. До границы скашивали сено. Приехал старшина: «Победа!» Ну тут сразу… кто стрелял, кто что. И в деревню, 3 км деревня, нашлись ходоки, — усмехается он, — было красное разливное вино, принесли винца оттуда, и мы отмечали.
А перед этим нам в час ночи переходить границу.
В разное время суток переходили, фронт был 3 с половиной тысячи километров от заставы к заставе, дальневосточный фронт. Там хуже войны было. Там перебежчики да перебежчики. Как могли задерживали. Белогвардейцев много бежало. Уйдут в наряд, перешли в контрольную полосу и в нейтральной зоне. А перебежчиков, как изменников Родины, ясно дело, расстрел. Так что нелегко было. Террористические группы переходили. Стояли в наряде, видим, что идут отрядом. Расчленять отряд было запрещено, если их разделить, то сразу же появится им подмога. И тут могла завязаться схватка. И они проходили по границе до трех километров, разворачивались и шли обратно на свою территорию.
8 августа начали, а 3 сентября квантунская армия капитулировала, вместе с генералом Омото. Мы принимали в лагерь этих пленных. В лагере у солдат оставляли вещевое имущество, а офицеры жили отдельно. При них осталось холодное оружие. Они ходили свободно.

Демобилизовали нас в мае, три недели ехали в телячьих вагонах. Когда вернулись домой, нам дали два месяца, чтобы встать на учет. Все годы призыва нам записали в счет стажа работы на производстве. 

Галина Дмитриевна присела тихонько рядом на диван. Павел Васильвич, сначала даже засомневался, кто рядом. Но потом она положила ему свою тонкую руку на колено, и он успокоился.

- Я с 27 года, когда война началась, мне было 14 лет. И я уже на трудовой фронт попала. Жили в Карачаево. О войне по радио объявили, все плакали, кричали. А мы все дети, во дворе бегали.

У мамы нас четверо детей было, я была средняя. Отец, когда война началась, пришел и говорит: «Мать, мне дали распоряжение собрать ополченцев, если я не подпишусь первым, то никто не пойдет. А тебе будут за меня пол оклада платить.» И его взяли на фронт. А мы вчетвером остались с мамой. Я закончила школу по торговле, а оттуда меня взяли на трудовой фронт. И лесоразработки, и пилорама, и за цементом нас возили, ставили заграждения для танков. На пилораме 6-метровый лес пилят, а мы его в сторону отбрасывали. Лес пилили. И вагоны с лесом разгружали. Вот в 14 лет босиком, валенки худые, в телогреечке, разве под силу это?! А мы кричим раз-два-взяли, одна с одной стороны, другая с другой, чтобы его закинуть. А разгружали….

Потом нас распустили, и я устроилась на работу. А уже в 50-ом познакомились с ним, повстречались и началась наша семейная жизнь.
— А Победу вы как встретили?
— Хоть убей, дочка, не помню. Так все кричали, прыгали! Все обнимали друг друга, плакали «Победа! Победа!». И все бомбы зажигательные на крышах тушили, которые немцы бросали. Молодежь то какая была, что тут говорить?! А в День Победы то уж все кричали! А потом уже вот салют был. 

Я не так уже помню, детство было трудное. Четверо детей, мама одна. Отец на фронте погиб под Смоленском. Детства не было. Мама из картошки мороженой, с отрубей лепешек напечет… Так вот нас и растила, но все порядочные получилися. И замуж вот я выходила, мама говорила: «Нравится тебе он? – Нравится. – Дак вот знай, что обратной дороги нет. Перетерпи, переплачь.» Вот так и прожили. Поженились, дала мне мать одну подушку, ему – одну простынь. И у него ничего, и у меня ничего. Работали оба. Стали понемножку копить. Свекровь дала ему конюшню, говорила, ты – парень сделаешь себе. И вот он сам построил. Потом копили, одним днем все пропало. Он говорит, не горюй, богато не жили и не надо начинать. А сейчас вот тут узелочки, там узелочки, живешь на птичьих правах. Кто чего даст. Государство бросило. Сложная жизнь.

Вернуться к разделу