Ковырзина Тамара Константиновна

Ковырзина Тамара Константиновна

Когда мы пришли, Тамара Константиновна сидела на кухне и обедала. Нас встретила её дочь. 

– А кто это ко мне пришли? – Тамара Константиновна смотрела на нас с некоторым стеснением. – Ну, я ведь не самый, как говорится, фронтовик. Просто участница этих событий. Но, конечно, полтора года солдатом была. И пришлось кое-что повидать.
Показать полностью.. 

– Мама, ты лучше расскажи, как ты вообще попала на фронт. – Её дочь осторожно приобняла её за плечи и села рядом. И Тамара Константиновна начала рассказывать нам свою историю.

– Попала на фронт я в 1944-м году. Жили очень голодно. Холодно было, мать болела туберкулезом. Отец один работал, а семья была большая. Восьмеро детей у нас было. 

Я пошла в военкомат и подала заявление, что хочу послужить. Ведь не знали, когда будет конец этой войны. Ну и пришлось мне… Пришла повестка, и отправили нас в Богородск, это под Горьким. Там нас четыре месяца учили на шофёров. Набралось два пульмана – больше ста человек. И привезли уже в Красную Пресню под Москвой. Там нас сформировали и назвали шоферами, водителями-помощниками на фронте. Непонятно было, может, на фронт попадём, может, не попадем – как уж придется. Сколько ещё воевать придется? 

Довели нас до Гомеля, дали командира полка – армянин был один, здоровый такой мужчина. И командиром роты тоже армянин был. Тот маленький был, но такой вредный – ох! Всё водил нас рядами: «Запевай, запевай!» На обед пошли: «Запевай!» А я запевалой была. Он до того доходил, что обещал без обеда оставить. 

Сколько мы там… до декабря… целый декабрь были в Гомеле. А после Нового года пришло извещение, что, мол, обойдёмся без женщин, им рожать надо, а детей, как говорится, поубивали, и с голоду поумирали сколько… В тылу-то не меньше умерло людей из-за всяких болезней. И, вот, отправились мы своим ходом из Гомеля до Москвы. 

– Нет, ты, мама, расскажи, чем вы там занимались? 
– Занимались мы чем? Вот через Днепр сохранился мост. Ну и станция, куда приходили с фронта разбомбленные машины. Их отправляли в мастерскую, и мы забирали со станции эти машины – у кого тормозов не было, у кого борты сломаны были. Мы через этот мост бомбленные машины в мастерскую перевозили. В декабрь там был такой лед, снегу ещё почти не было. А дожди были, заморозки и гололед – ездить было очень тяжело. То звука нету, то тормозов совсем нету. А машины все импортные были, американские – джи-эм-си, там, форды, студебеккеры всякие. Все эти машины с мелким ремонтом мы своим ходом перевозили, садились за руль и через мост в мастерскую везли. И так целый день: туда-сюда, туда-сюда. В общем, полтора месяца мы там поработали хорошо. 

Один раз такой случай был – я чуть в кювет не залетела. Обоз на лошадях перевозил сено, видимо, в колхоз куда-то, разбитый… Звука у меня у машины не было, и сигнала не было, и тормозов тоже. Я еду чуть-чуть только, уже на самой малой скорости, а они идут по всей дороге – мне ни туда, ни сюда. Я выскочила из машины и говорю: «Ребята, отойдите, или я сейчас на вас налечу, у меня тормозов нету». А они мне: «Ну и езжай своей дорогой». И бастрык от обоза мне прямо в капот влез. Вот, думаю, что теперь делать? Я говорю: «Давай вытаскивай меня теперь». Он лошадь-то подтянул немножко, но дыра была – её надо было ремонтировать. Я прямо чуть не заматерилась. Мне до того было обидно и страшно. Кое-как доползла я до мастерской. Два ремонта сразу сделала. Мало того, что тормозов нет, так ещё и капот повредила. 

Мы солдатами ведь были, нас всему учили. Ползали по-пластунски, под колючки лазили. Что мы только ни делали! Всё было по-настоящему: и присягу принимали, и в карауле стояли. У нас в обкоме пермяки были, целых сто было баб. Ну и я сама из Чернушки – это последняя станция, дальше уже татарская республика шла. Мы считали, что татары самые лучшие работники. Очень исполнительные, обязательные, не пьяницы. Я там татар даже полюбила. 

– Ты еще расскажи, какой у вас был случай. Ну, там девушку одну… 
– А, это на учёбе было в Богородске. До войны еще там обучали новобранцев. Были землянки построены, такие длинные, четыре штуки. Там шоферов учили. Мы стояли кучей целой с винтовками. Нас учили, как становиться караулом. Вдруг сержант из землянки выскакивает: «Дак ты чё, ты наглядно показывай им». Выхватил эту винтовку, переключил и… он думал, что не она заряжена. И девчонке в руку, прямо кость пробил. Рикошетом ей прямо к сердцу. Москвичка была, я с ней дружила. Прямо упала рядом с ней, так мне жалко было эту женщину. У неё ребёнок остался. Конечно, парня сразу в штрафную роту. 

Зимы холодные были очень. В январе, когда пригнали машины, старшина заставил бензином мыть колёса, чтобы были как новенькие. У меня долго слазила кожа, и начинало уже нагнаиваться. Потом ходили перевязанными. Уже война кончилась, под Москвой были, где озеро Боровое. И там тоже была учебная база. Когда пришли поставщики забирать эти машины, мы с ними со слезами прощались. На озере Боровом мы были ещё июнь-июль, пока нас не демобилизовали. Где-то в августе нас отпустили домой. Как опытного работника меня попросили поработать там ещё, помочь новым хозяевам войти в роль. А я уже старшим диспетчером была. Полтора года еще отработала. 

В августе я приехала не в Свердловск, а в Чернушку. Только в 1946 году я приехала сюда. Там не было никакой работы, а здесь у меня тётя на Уралмаше жила. Пришла в отделение Управления дороги, а меня там спрашивают: «На товарный пойдёшь работать?» А мне что, лишь бы зацепиться. Лишь бы какое-то общежитие было, мне жить негде. После армии у меня была только красноармейская книжка, больше документов не было. На товарный я пришла 15 декабря и так и осела, всю жизнь там проработала. Город изучила – все заводы, магазины, базы. Мы всех обслуживали. Мелочевка приходила, и мы развозили всё. 

– Как вы встретили победу?
– Там столько народу было, все плясали, прыгали. На озере была десятиметровая вышка, я с неё ныряла. Июнь, июль – досыта наплавалась. Жизнь такая была страшная, люди переживали, столько было смертей. Всё было разбомблено. Сколько мы ехали от Москвы до Гомеля, ничего целого не было.

– А с мужем как познакомились?
– Это было после смерти мамы. Мама умерла в 1947 году. Я приехала с похорон. Ходила по железным путям и составляла акты. Было много разбомбленых вагонов. Познакомилась со своим Миколушкой, и сошлись мы. Он работал на базе в Управлении торговлей. Сошлись только из-за того, что у него какая-то комната была. Никакой любви у нас не было, просто деваться было некуда. 

Он старше меня был на 14 лет. Ничего хорошего не было. Очень трудно было. Молодежи не было, поубивали. А тех, кто более-менее помоложе, девчонки покрасивее меня подхватили. А нам уж старички да инвалиды остались. Я никакой молодости не видела. Всю войну по колхозам, семья большущая.

– Какой ваша жизнь была до войны?
– Я училась. Семилетку закончила, в 8 класс пошла. А после 8 класса мы с подружкой поехали в Ковров. У меня парень был гармонист из нашей деревни. Заикался маленько, но играл на гармони-и-и! Я пою, он играет. Весело до войны было. Был простор, свобода. На лыжах ходила в школу каждый день 7 км туда, 7 — обратно. Поехала на ткацкую фабрику. Только три месяца проучилась, и война началась.

– А во время войны как отдыхали?
– На танцы ходили. В Гомеле. Я надела гражданскую кофточку розовую, у меня шёлковая была. Дочь у хозяйки была, она мне юбку дала. Туфли, говорит, у меня есть, но там, по-моему, гвозди выставляются. Ну, на каблучке дала. И поехали мы. Американскую машину у нас называли лягушонком, квадратную такую. Там человек пять влезало. А нас девять человек село – кто на колени, кто как, так и доехали до здания с большим залом. Там танцы были. Был Новый год. А обратно я в декабре месяце в одних чулочках пешком шла. Сбросила туфли-то, гвозди выпирают, в пятки впиваются. Кое-как перетанцевала уже, не могу. И сбежала от них. Аж от чулок ничего не осталось. А утром встала, у меня температура под сорок. 

Америка нас уже снабжала. Вот такие баночки с замочком, крутишь – крышечка открывается, колбаса – объедение. Язык проглотишь. Раньше всякое приходилось, но мы не жаловались. На фронте было ещё хуже. Навидалась, насмотрелась, нарыдалась. И после войны дома наревелась. 

Сестрёнка 17 лет умерла от чахотки, с голоду, с холоду. Спать не на чём было, на голых досках спали. Четыре года воевали ведь. Последняя девочка в семье была 40-го года. Вот и остались мы с ней вдвоём: старый да малый. Я вторая. Восьмеро детей было да выкидыш один. Мама в столовой при заводе работала, ну и она пододвинула бочку с огурцами. И выкидыш получился. У неё был орден «Мать-героиня». 

Отец был моряк. Тогда эти пароходы были на пару, и он был механиком в трюме на корабле. А потом потопили его, когда Гражданская война началась. Когда пришел, был два года в партизанском отряде. Прострелены у него были ноги, сухожилия повреждены. И всю жизнь на цыпочках ходил. Работник был безотказный. Любили его все. Никогда ни с кого ничего не брал. Так и жили. 

Была корова перед войной. Мы раскулачивали людей и отправляли куда-нибудь. А дома у них хорошие были, нас туда вселяли. И тогда хватало места. И кровати поставить, и цветы. Мама из Рябков была. А папа был из Зверева. Маме 19 было лет, а ему уже 28 было. 20 лет прожили, накопили целую ораву детей и схоронили всех. Сорока лет маме не было, умерла с голоду.

Я год дома после войны прожила, вышивала да зарабатывала. Соседка дала черную сатиновую рубашку мужа, я ей васильки и колосья пшеницы вышила. Она мне килограмм масла принесла. Я пока этих растила, всё им шила. Мама у нас была швея, и я от неё научилась. Хоть 3-4 метра ситечка куплю, раз – и сварганила, надела, пошла. 

Братья и сёстры учились. Брат пришёл старшим лейтенантом. Командиром артиллерии был. Всю войну прошёл. И на Украине был, и на Кавказе.

Никому не нужна эта война была. Столько смертей, столько гибели. С 41 и до 44 жрать нечего было – и конину ели, и на хлеб был хлеб не похож, на зубах скрипел. Доброго хлеба сами не ели, на фронт отправляли. Никакой юности, никакой жизни. Микола-то оказался пьяницей, я его выгнала к чёртовой матери. И одна. Одна вот их подняла. Девочки тоже в интернет приш..
– В интерна-а-ат, мама! – смеётся дочь.
– Четыре года или пять ли учились, а потом доучивались десятилетку. Сдали экзамены заочно в машиностроительный техникум в Харькове. Тогда приехали преподаватели с Харькова и набирали курс. Вот они и поехали туда учиться.

После разговора они ещё долго показывали нам старые чёрно-белые фотографии. На многие из них Тамара Константиновна смотрела с удивлением, как будто бы она и вовсе забыла об их существовании. Было видно, что вспоминать войну-злодейку, унёсшую большую часть её огромной семьи, ей, действительно, тяжело. Но даже несмотря на это, она не забывала улыбаться.

Вернуться к разделу