Коробейников Николай Иванович

Коробейников Николай Иванович

Меня призвали из Татарская АССР Агрызский комиссариат в 1943 году в 16 лет. Нас отправили на учения в Саратовскую область, в военное училище младших командиров. Шесть месяцев мы там пробыли и оттуда стали отправлять на фронт. Я попал в 16-ую гвардейскую дивизию, в 43 гвардейский полк ордена Кутузова, Суворова и Боевого Красного Знамени, второй батальон в звании старшего сержанта. Нас отправили в Латвию. Там стояла 25-ая армия шла на Вильнюс, а мы шли на Минск. Брали мы: Могилев, Брест. Брест брали три раза, немцев много. Из Бреста пошли на Минск, в Минске бились трое суток. Пошли на Варшаву, оттуда на Восточную Пруссию, Изенбург. А в Польше до Кенигсберга. Мы шли до него неделю. Со всех сторон 23 дивизии Кенигсберг брали. Взяли, я отошел километров сто, наш батальон остановили и отправили на Дальневосточный округ в 1945 году. 


Когда фашистские танки на нас шли, их много было, были такие воронки круглые. У меня помощник был Латыпов, я ему сказал: «Окапывайся глубже». Вот тут то было шороху. Я подорвал танки, пулемет взорвался. А сзади еще идет, я второй подорвал бутылочной. А всего то что…. Три гранаты противотанковые. Было хорошо… Вот тут у меня страх был. Вот за эти два танка главный командующий Черняховский Иван Данилович был, а командир полка Иванов, командир роты Зайцев – очень хороший командир был. Но он погиб за Изенбург, это был настоящий командир роты. После первого боя дали звание старшины роты, в 17 лет. Ну видимо дали потому, что я и артиллерист и пулеметчик.


Землянка у нас была, две роты жили. Их на два часа погрузили раньше, а мы позднее. Их отправили на Смоленский фронт. Виктор Марков там был, мы учились вместе в Саратовском училище. Потом уже, когда после войны начал узнавать, погиб он. Хороший парень был, верный друг. Рассоединили нас вот двумя часами.
А потом на Дальний Восток. Мы еще пока доехали. Я ехал через Советскую гавань. Там небольшой такой пролив: вот ночью нас погрузили и в три часа мы уже были на Хомске. А оттуда на Южно-Сахалинск пошли. Шли десять суток до Сахалина. Там еще есть чертовый мост, туда, когда едешь, там дома со спичечную коробку видны, высота. Сахалин взяли, пошли на Корсаков, шли трое суток. С боями же. Тоже много людей легло: сержанты, офицеры…


А вот мне запомнилось генерал армии погиб по глупости: если бы не высунулся, живой был бы. Поехали, а там самураи, партизаны. Вот тут то нам досталось. А они как…вот сопка, вроде как стена, обрыв, дорога. А на сопку забираться надо, а высота, камни. Катюша подошла и как плюнула, а они бежать. Вот портовый город Корсаков, моряки нам на встречу, встретили нас, на катера и вперед на Курильские острова нас бросили, оттуда на Токио. Токио взяли и тут закончилась война. – существенно затихает его громкий четкий голос. – Вот тут закончилась наша судьба. 


Николай Иванович, а как узнали о победе? Где встретили?
— Я тогда находился в госпитале, Ульяновская область, станция Инза. Оттуда я обратно вернулся в часть. Я тогда лежал в госпитале. Объявили по радио. 9 мая утром, в 8 часов, все «Ура! Победа!» Тут конечно слезки на колесках, так радовались. После этого я обратно в часть вернулся и служил дальше до 1953 года, даже Сталин умер, я еще служил. Десять лет служил. 

Его рассказ был пронизан отрывками. Он старался, очень старался, говорить четко и по порядку. Поэтому сперва вкратце рассказал откуда, и куда, и докуда. А потом, отвечая на наши вопросы, в его голове мелькали те или иные отрывки. Как во снах, которые он видит. Было ясно, что если спросить чуть больше, чем те порции памяти, которыми он готов делиться, мы заденем дремлющий вулкан. И мы пустились следом за коротким картинами его памяти и снов, в том порядке, в каком они последние шестьдесят лет уложились в голове. 


— Тяжело и с болью воспоминается Белоруссия. Начиная от Риги. Пропустил вот что: от Риги отойдешь км 80, там есть овраг сильный, большой, где расстреливали наших военных пленных. И вот мать-коммунистка попала: шла с детьми, ее кончили, а маленькие детки то причем? Камнями истыканы (закиданы – прим.). Вот тут то ненависть у нас на них всех и появилась. Ох мы кололи их, себя не жалели. Нам нужна победа была.
— Самое страшное часто вспоминается. Даже во сне видишь. А эти вот, под танки, как танки тебя давили… 


Мы в атаку ходили. Вот когда танки идут, и этот промежуток за танками, тут у нас был рукопашный бой. Вот это то как раз никогда не забудешь: ни днем и ни ночью. В который раз ревешь втихаря под одеялом. Это самое страшное…
Когда был командир роты Зайцев, он говорил: «Как бы не было трудно, как бы не было страшно. В рукопашном бою, говорит, выходить нужно только вперед, назад ни шагу. А как! Если у тебя ноги сильные, крепкие, ты можешь стоять, и руки. Фашистов может быть волна, и тебя не столкнуть. А вот когда мне шинель проткнули на сквозь, там старшина рядом шел, он меня спас, спасибо ему. Если б еще секунда, может даже, полсекунды и все… Я когда воткнул в одного штык, приподнял, и старшина раз (удар), как тут и был… Меня спас, немца уничтожил. А в рукопашном бою надо, чтобы винтовка ходила. А раньше то трехлинейные были винтовки длинные, а уже после фронта пошли карабины, с ними можно в бою быть, а с нашим страшно. Вот этот рукопашный бой запомнился мне на всю жизнь, а в рукопашный бой я ходил трижды. Но все же выживал, но нас там оставалось очень и очень мало. К примеру, из роты уходим в рукопашный 200-260 человек, а от него уже остается всего который раз 40, 50 человек. А остальные кто погиб, кто ранен. Вот тут самое ужасное и страшное. Больше всего жаль друзей, оставшихся там. Я вот кругом в дырах, но у меня то так, еще осколки, у меня сила была крепкая. В армию рано попал потому что рост большой и весом я тянул 86 кг, мне сказали, что я убавил года в военкомате. Ну куда деваться было, я и пошел.

Армию я, скажу вам, очень и очень любил. В армии служить хорошо, только с умом. 
У меня два брата летчики, два танкиста, два пехотинца, а я артиллеристом себя считаю. Оружие почти все знал, как свои пять пальцев, за это меня командир и уважал, на должность поставил. На фронт я не то чтобы хотел, я готов был туда бежать. Мать меня держала, там убивают. А мне вот надо было, еще когда окопы надо было рыть в 42ом. Это нас назначали перед школой. Копал окопы под Сталинградом. Надо было мне бросить и бежать туда в бой. Но меня еще девки наши держали, ух ругали: «Не беги, дезертиром будешь». А надо было еще тогда бежать на фронт.


Медаль за Отвагу дали за бой за Изенбург, Город Гумбиннен, Восточная Пруссия. Варшаву мы, когда проходили, наша рота не прошла, а третья рота шла прямо по улицам Варшавы, а мы уже не заходили в нее. Нам пришлось идти левее на Гумбиннен, сейчас, я слыхал, он город Гусев. 


Медаль за боевые заслуги: получил уже после войны за Кенигсберг ее дали. Это вот самые дорогие для меня награды. 
— Да, за Кенингсберг там тяжелые бои были… — говорит Яков Андреевич – друг-сосед Николая Ивановича.
— Он летчик, ему легче воевать то, чем на земле, — смеется Николай Иванович.

Война закончилась, пошла кадровая армия, я там отслужил 4.5 года в Корсакове. Всех домой отпускают, а старшин задержали. Из Токио, когда война закончилась, обратно на Сахалин попал в Корсаков, там и дослуживал. В 1953 демобилизовали. В Токио там ночью не пройдешь один, тебя или убьют или что. Приказ начальнику штаба срочный я нес, я все же дошел, отдал. Обратно вместе шли, боялись ловушки. Оттуда я уже в кадровую ушел. 


После войны работал на железной дороге в Челябинской области. Сперва по первому разряду, а старший мастер отправлял учиться на бригадира. А я не поехал. Мне дали 4 разряд. Потом меня перевили в Каменск-Уральский бригадиром, там я проработал 3 года, а потом мне в Свердловске дали квартиру, пришлось переезжать сюда. 
— Вот убежал бы тогда, в 42-ом, я бы до Берлина дошел бы хоть бы хны!!! Может быть там спать лег бы на всю жизнь. Но дошел бы. Жаль, еще как, душа болит, что до Берлина не дошел. Я хотел!

Вернуться к разделу