Клавдия Алексеевна Шагалова

Клавдия Алексеевна Шагалова

Клавдия Алексеевна очаровала нас прямо с порога. Это была совершенно очаровательная бабушка. И вот не пожилая женщина, ветеран Вов, а именно бабушка. Такая домашняя и улыбчивая. «Ясные мои» исключительно так она называла нас. От нее веяло огромным простым теплом и домашним уютом.
Взволнованная, переодевшись, она поправила свои светлые хвостики и устроилась на диване.


- Родилась я, ясные мои, в деревне, в бане, в селе Бородино, Красноярский край. Закончила там школу и поступила в Абаканский ветеринарный техникум. Принимали без экзаменов, поэтому и пошла, – как-то сходу начала она.

— Когда началась война, мне было 18 лет. Я закончила уже техникум и отправлена была на работу в овцеводческий пленсовхоз. Это был 1942 год. Там пришла путевка: «Явиться со сменой белья, с кружкой, с ложкой и в доброй обуви в военкомат». В военкомате посадили в поезд Абакан-Красноярск и увезли в Ачинск. Там формировалась Сталинская дивизия. Правда не скажу первая или вторая. Потому что первая шла в Москву, там был генерал Панфилов, который якобы преградил прохождение немецких войск в Москву, и осталось их 28, назывались они панфиловцами.
А отправили меня, как ни печально, прямо под Сталинград. Должность присвоили ефрейтора, т.е. санинструктор, медсестра в звании ефрейтор и увезли. Долго ехали со всем снаряжением, со всем оружием, чтобы в любом месте оказать помощь. Но долго я там не была, потому что перевозка раненых была с одного берега на другой. Разбили на берегу палаточный госпиталь для перевязок и срочной помощи. А потом отправляли лошадями, грузовиками на ждстанцию. Забыла уже на какую. Через некоторое время была отправка раненых, а происходило это или на вечерней заре, или на утренней, чтобы меньше немцам о себе сообщать. И вот при такой одной переправе, разведка была у них хорошая, вот он видимо определил, навесил ракет…стреляют и ракеты как лампочки виснут в небе и освещают. И разбил наш этот боевой перевоз раненых. Я в этом перевозе получила тяжелую контузию. Ну как мне потом сказали в госпитале, это был удар о воду. А кто вытащил, и как увезли я не знаю. После тяжелой контузии впервые очнулась и увидела, что меня куда-то везут в поезде. Увезли в Новосибирск. Долго тоже везли. Госпиталь был в школе и недалеко был театр, такие вот приметы. Это был уже 1943 год.
Выписали из госпиталя. Отправили в какую-то часть ненадолго, а оттуда в школу радистов и опять в Абакан из Новосибирска. Сейчас уже забыла, где часть стояла. Эту школу перебазировали при мне на Украину, в Лебедин, под Харьковым. Закончила я школу радистов, после чего пересылки, отправка в Москву на распределение и снова на фронт. Это уже был 44-й год. Сначала отправили в Польскую армию, но в Минск Мазовецкий нас прихватила ночь, и начальник подразделения говорит: А вы куда едете? – Мы вот едем туда, — Девчата, вам надо будет язык изучать и подданство принимать, давайте я вас отправлю в шестой авиакорпус, он стоит недалеко здесь.» Ну мы что, солдаты, согласились)) Правда я уже, между прочим, сержантом была. – с такой горделивой улыбкой, подняв немного носик, заявила Клавдия Алексеевна.
Первое, что нужно было от радистов, значит, вот что: летный состав летал штурмовать, вести бой. В мои обязанности входило, летчики летали на американских самолетах «кобрах», а к «кобрам» была еще приставка, которую на самолет должен был ставить радист. Она была секретная. Я должна была пойти в штаб, взять под расписку и поставить на каждое звено. Звено состояло из 4х летчиков. Два ведущих, два ведомых. Второе, когда летят штурмовать, они летят со штурмовиками, они будут прикрывать штурмовые самолеты. Значит, я должна настроить их радиостанции с теми штурмовиками. Другое звено летит на «свободную охоту», ну то есть увидит там немцев, обстреляет. Значит, у них другое все: и позывные, и рации. Я должна все это настроить у всех звеньев. Поставить три прибора и все настроить. Так чтобы целая эскадрилья никогда не летала, чтобы меньше заметно было. А если эскадрилья, дак убьют сразу. А 4 самолета уже не так сильно, если убьют. После возвращения с задания, я должна подняться к летчику и спросить, как работала станция. Если он говорит, хорошо, значит я иду отдыхать и на танцы. А в другой раз он говорит, отсырели ларинги, там порошочек внутри, который мог отсыреть, я беру ларинги, и их надо просушить, если передатчик плохо работал, значит я его разбираю и смотрю, почему он плохо работал, заменяю, чиню. Вот такая работа была в части. Сложная, тяжелая, трудная, потому ошибаться нельзя было.
Там я осталась радистом с командующим этого корпуса, генерал Цусов. Он даже вошел в описание Жукова, очень хороший был, только страшный матершинник. Он по каждому поводу матерился))) Я попросила отправить меня к другим нашим солдатам. Ну вот меня отправили в 67 гвардейский Барановичевский полк. Там я и встретила конец войны. Недалеко от Берлина наша часть стояла. А я же замуж вышла, потащил же меня кто-то))) Но хороший у меня мужик был, замечательный. Отправил меня к свои родственникам, как раньше было положено жене.. И я поехала вторым поездом, красивым таким, трогательно было. Пока мы ехали этим составом, пульманами, большими товарными вагонами, нам уже давали сахар, сухари, пока домой ехали. И я смотрю дети, люблю я очень детей, все продукты подарила им. И доехала до Молотова, сейчас называется Пермь. И вот у родителей его остановилась. А муж мой уехал на японскую войну. Вот надо так замуж выходить?! – ругается, хмурясь, она. – Не выходите так, девчата, замуж, чтобы расставаться потом. Правда мы не записаны были. По-солдатски женились, поверили друг в друга, но вот он там повоевал, закончил войну и приехал за мной. И стали по жизни ездить по всем гарнизонам. Уехали на Сахалин, потом в Молдавию, Преднистровье, Терасполь, после опять поехали в Германию, но уже теперь союзную, хорошую. После Германии отправили в Прибалтику, оттуда демобилизовались и приехали сюда жить (Екатеринбург). Я то демобилизовалась 15 июля 1945, а он в начале 60го. С мужем я прожила 62 года, а женились мы 2 мая, когда взяли Берлин. – с улыбкой рассказывает она. В 46 на Сахалине родилась дочка, хоть мы и худые были, но здоровые. В 47 родился сынок, которого сейчас уже нет, поезд затоптал. Царство небесное, значит, так положено.
— Клавдия Алексеевна, а вот вы худенькая девушка 40 кг, как вы получили медаль за боевые заслуги?
— А медаль за боевые заслуги – это медаль действительно за дела. Ну значит, части передвигаются же. Наступление идет, части передвигаются. И в одном из передвижений начальник штаба говорит: «Сегодня вы повезет штаб и знамя», а это очень большая ответственность. Если полк теряет знамя, начальство на Соловки, а полк расформировывают. Но мы с горем, но провезли.
— Вы три девушки на грузовике везли знамя?
— Да. Три девушки! На грузовике! Ну все брезентом закрыто. И вот однажды, когда мы ехали, шофер говорит: «Девчонки, ляжте под брезент, бегут немцы, сейчас стрелять будут.» А впереди был город Шнайдемюль, в Германии. И вывеска «Вот она, проклятая Германия». Шофер говорит, до речки лежите в машине, залезьте под брезент и не выглядывайте. Я была тогда 40 кг, худенька, тощенькая, еда то не важная была, да спрашивать не с кого. Подъезжаем к речке, шофер говорит… у нас автоматы были, я хорошо стреляла из автомата и карабина, говорит: «Приготовьтесь». Оказывается, он то едет тихонько, а они то бегут. «Если я свистну, значит, стреляйте, я перееду, а вы уже постреляете». Переехали… И он стрелял, и мы стреляли… Тут порядка 10 трупов осталось после этой машины. Привезли знамя, спрятали, все бумаги доставили. И вот после нам всем троим дали медаль «За боевые заслуги».
— А победу как встретили?
— А победу, это мы уже к Берлину подъехали, были во Франкфурте на Майне.
— Как узнали?
— А вертолеты летают и говорят по громкоговорителю «Победа! Победа!». Ну конечно, повыскакивали, шапки кидали, радовались, целовались. Надоела всем уже война, надоела солдатская жизнь. Надоели уже трупы, все равно убивали и все равно пришлось видеть. Очень тяжело это. Первое время я плакала шибко, пока начальник санбата не отругал, а он прямо сругался. Говорит, выгоню, и иди куда хочешь. Страшно и тяжело было раненых и убитых с поля боя выносить. А мы 40 кг. А сколько пареньков красивых, около каждого надо было поплакать. Командир отругал. И все, перестала плакать, но до сих пор вот ком в горле стоит.
— А что вот вспоминается в первую очередь?
В первую очередь… Я вот никогда не забуду марш «Прощание Славянки». А в эшелоне же везли… И вот играет в Ачинске музыка, а женщины растрепанные бегут, за вагоны хватаются, ревут… Вы знаете, это страшно… — дрогнул звонкий, бодрый голос Клавдии Алексеевны. Покрасневшие глаза наполнились слезами. — Вы знаете, никогда я вот этого не забуду…

А еще вы знаете, в санбат призывали еще девушек. Была еще Лиза и Вера … и вот при этих перевозках, действиях, стрельбах, раненых убиенных. Лиза, после переправы, выскочила, побежала и хохочет-хохочет-хохочет… ну конечно отправили с фронта (с ума сошла), а Верке отрезали ногу. Она написала: «у меня теперь нет ноженьки одной».
Ей сделали протез потом, конечно. А Лизка осталась в таком же состоянии. Страшно…

А еще я испытала предательство на войне впервые. Я была помощником командира взвода. И в моем распоряжении было 40 человек, взвод. А ходить из школы до казармы мимо храма надо. А там так хорошо поют, аж за душу трогают. Вот курсанты и говорят: «Ну товарищ ефрейтор, давайте зайдем, хоть посмотрим». И вот я думаю, знамя провезла, дак что ж я боюсь церкви. Не убьют ведь. И этот взвод завела. И первый раз я испытала, что такое предательство. Только завела взвод, все разбрелись, ходят смотрят. И вдруг громкий голос «Второй взвод, помкомвзвода, на выход», предал кто-то. Я вышла, меня сразу арестовали. Сняли погоны и ремень. И увели к начальнику школы, а он тоже уже раненый, без руки. «Зачем завела солдат?» — «Ну просятся, кто-то же должен показать» — «Вот и шла бы одна, идеологическое растление, отправил бы я тебя в штраф батальон к Рокоссовскому, а раз ты там уже была, значит, я накажу своим методом», и дал 10 суток строгого ареста. А это 200 грамм хлеба через день и вода до сыта.
Так вот я испытала предательство, страх и радость, и вся жизнь вот.
Не дай бог вам, ребятки, испытать то, что выпало на наше поколение.
А мы изуродованные люди, — при этих словах все мое нутро дрогнуло от сожаления, чувства вины и беспомощности…: шибко жалостливые, шибко сердитые, — продолжала очень умиротворенно она. — Ну что ж сделать, время такое было. Не хотел бы быть злым, да надо.
А вам я желаю жить в труде, и хорошо получать денежек. Я знаю, что сейчас социализма, а не капитализма.. Нужно чтобы у хозяина денежка была. Ну и большой чистой любви, как у меня была: и помощник, и советчик и хороший человек. И детей много! Как я хотела, но нам вот Бог не дал. Я хотела, как у своей бабушки, 12 детей. Думала, рожу человек 5, но не дал Бог. А вам я желаю, не меньше 3х детей. И чтобы один был назван Георгием, а в простонародье Егорка. – Почему? – Это тоже солдатское… Я когда-то любила одного человека. И меня однажды посадили на гауптвахту за то, что я ушла со службы на танцы, ночью посадили, а его на утро убили. Немцы сбили. А мне он в душу так запал, что до сих пор образ его. Такие красивые глаза были только у него. Была истинная девичья любовь. Чтобы был хлебушка, чтобы были денежки, чтобы были детки. И чтобы был мир на земле. А если будет война, то она будет очень страшная…

И, знаете, добавить нечего… Клавдия Алексеевна потом суетливо показала нам альбом, который дети и внуки сделали им с мужем на 55 лет свадьбы. Мы смотрели и ахали, какое же это было необыкновенно красивое поколение. С какой-то совсем другой выправкой, тонкостью, честью и красотой… И нам, лично нам, очень гордо от этих встреч.

Вернуться к разделу