Хляпов Анатолий Дмитриевич

Хляпов Анатолий Дмитриевич

Родился Анатолий Дмитриевич 8 июля 1935 года в селе Ивановском, Курская область, Рыльский район. 
— Это Черноземье, и если говорить о семье, то семья у нас была большая, девять человек: два родителя, естественно, и семь детей, четыре сестры и три брата. 
Когда началась война, мне было 6 лет. Но несмотря на то, что прошло уже достаточно большое количество времени, память хранит очень много из того, что случилось в эти годы. О том, что началась война, я понял только тогда, когда через наше село стали идти беженцы. Причем, поскольку село расположено на, как там называют, шлях или шоссе, ну это грейдер практически, который соединяет, по существу, Украину, Курск и дальше, наверно, идет на Москву. По этому шоссе осуществлялось, уже в августе месяце шло отступление наших войск, уходили на восток. Естественно, беженцы не могли по этому шоссе идти, и они шли проселочными дорогами, заходили в село, просили еду, воду, поскольку везли с собой не только различное имущество, но и детей, некоторые вели скот с собой. Вот так мне запомнилось начало. 
Наше село расположено, как я сказал, в таком месте, где мимо проходит основная магистраль — шлях, по-украински. И по нему шли как наши, так и немецкие войска. 
В сентябре нас оккупировали немцы, я запомнил это. Кстати говоря, недели две не было никакой власти. То есть наши войска отступили, отступило все наше маленькое сельское правительство и никакой власти в селе не было. А в сентябре спустя примерно две недели как все ушли, поднялся, однажды, среди дня шум, гам, визг, выстрелы — это уже передовые войска немцев прошли и шли тыловики и мародеры. И тут они чем занимались, в основном они скотину убивали, собак, кур и все это было шумно, и мне запомнилось, отложилось в моей памяти, что пришли немцы.
— А зачем они убивали?
— Ну у нас они ничего не тронули в тот раз, хотя, поскольку, натуральное хозяйство, то естественно у нас был и скот, и куры, и коровы, и овцы. И вот с тех пор, как прошли эти мародеры, наступила какая-то непонятная тишина. То есть немцы в село не заходили, но организовалась комендатура, назначили старосту из бывших раскулаченных и три полицейских. Вот эта когорта осуществляла всю власть, ну во всяком случае на улице где я жил. Естественно, ребенком я не знал, что там делается в центре села или на других улицах. Наше село это примерно тысяч 7-8 жителей. 
Что запомнилось в процессе оккупации. Собственно, мало что изменилось, потому что крестьяне как были крестьянами так ими и остались, работали. Естественно прекратилось всякое обеспечение товарами, продуктами и поэтому жизнь перешла на натуральное хозяйство, то есть вот не было допустим из чего шить ребенку штаны, рубаху и так далее, да и взрослым нечего было одеть, тогда приспособились делать, ну поскольку овцы были, шерсть, из шерсти делать нитки, была прялка и ткацкий станок и вот на этом производственном инвентаре осуществлялось все, что нужно было чтобы одеться, ну и на голову что-то одеть. Что касается обуви, перешли на производство лаптей, но лапти — это не очень долгоноский продукт, потому что лыко есть лыко. И тогда у меня брат средний, он с 24 года, то есть ему было где-то 17-18 лет, он научился вязать чуни. А чуни — это тоже как лапти, только они вяжутся из веревочек, пеньков, которые, естественно у нас выращивалось много конопли, и она использовалась и как продукт питания, и особенно как нити, из которых делали эти веревочки. И уже получалось, как говорится, было что носить, даже мне, пацану, допустим, на год. Но тоже самое со штанами и рубахами, мать ткала. Из этого грубого полотна шили, мне запомнилось, что когда я бегал во всем этом босиком и под дождь попадал, оно становилось, как железо, и когда я бежал, я гремел как трактор, все это издавало такие звуки – смеется Анатолий Дмитриевич. — И однажды, мы как пацаны лазали за яблоками к соседям, и однажды я залез, хозяин увидел и стал на нас наступать, а мы бежать. Я перепрыгнул через забор, а рубаха зацепилась за кол, и так я на ней и повис, ну он мне всыпал, конечно, крапивой. Но, тем не менее, это запомнилось на всю жизнь. Вот что касается быта. 
Пища, ну поскольку у нас сельская местность, она добывалась своими руками, сеяли все. Просо сеяли, картошку, конечно, свеклу, тыкву и прочее, что давало возможность жить независимо, как бы натуральным хозяйством. Хотя деньги, конечно, были нужны, и допустим у нас была корова, она была не в каждом хозяйстве, то мать занималась обменом, она не продавала, а как теперешний бартер, ты мне я тебе, что-то на что-то. Я знаю, что буханка хлеба стоила три литра молока. Соль — очень дефицитный был продукт, стакан стоил сто рублей и лапти стоили сто рублей, ну и цены таким образом уравнивались или выравнивались. Это давало возможность жить, существовать в то злополучное время. Одним из продуктов конечно был самогон, потому что Курская область — это та область, где очень много сеяли сахарной свеклы, и у меня в памяти отложилось, что когда свеклу выкапывали, ее складывали в бурты, мне казалось что они метра три высотой, потом все это засыпалось соломой и землей. И эти бурты стояли до весны, а весной обычно отвозили, когда освободили нас в 43 году. А до этого их отвозили на сахарные заводы, и заводы рассчитывались с частниками патокой, для нас это было лакомство, что-то крахмальное такое, коричневая, очень сладкая. Поэтому мы на патоке этой росли, хлеб берешь, под патоку эту или наливаешь, ешь и доволен. 
Вот война. Как такового у нас не было фронта, у нас село расположено в низине, там степь вокруг ровная почти, но тем не менее. Я не знаю, как почему наши стратеги сдали эту местность без боя практически, и войска ушли в сторону Курска. А немцы, когда отступали уже, приехали они на машинах, наша улица была как бы крайняя, а дальше начиналась степь в сторону Курска, а оттуда наступали наши войска. 
У меня средний брат Николай, 24 года рождения. Немцы с 42 года начали молодёжь угонять на работы в Германию. Николай под это попадал по возрасту и у него был друг, который из плена бежал, ему, наверно, тоже лет 25, он жил с соседкой. Они дружили с Николаем. Поскольку надо было прятаться, их мать моя и та женщина отвели, у нас такой огород и когда картошку выкапывали, там выкапывали яму и в нее складывали картошку, соломой засыпали, и она как бы хранилась. Поскольку это был уже февраль, картошки там почти уже не было, туда спрятали моего брата и его друга. И они там недели две сидели, и вдруг проезжают машины, немцы выходят, очень солидного вида в очках, погоны там, и пошли в эту степь, что-то там в бинокль рассматривали. Я теперь понимаю, что они осматривали, нельзя ли здесь сделать позиции оборонные. Поскольку это ровная местность, они на все бугорки становились чтобы видеть дальше, а яма-то хоть и засыпана, но она как бугорок. И наша мать, моя сестра Настя, ей было 16 лет, видят, что дело плохо, если немец наступит на этот бугорок, он провалится туда и все, нашим, как говорится, кранты, их как партизан расстреляют. И вот моя сестра Настя схватила два мешка и побежала туда, несмотря ни на что, к этой яме. В яму спустила, сказала, что набирайте картошку, там эти, Николай и его друг набрали картошки, вылезли, и будто бы они идут с этой картошкой, а она впереди, таким образом она спасла им жизнь. 
Поскольку продолжалась оккупация, то следующий момент, который мне запомнился, это когда Николая нарядили в женскую одежду. Однажды вдруг вбегает немец, попить вроде как. Ему подали попить, он так посмотрел на Николая в женской одежде, махнул рукой и убежал. Потом получилось так, что уже, ну немцы отступали не в один день, пришло время, они видать зачищали место, гнали скот, угоняли коров, и бабы бежали плакали, и один немец заскочил в один дом, посмотрел никого нет, на печку заглянул, а там кто-то лежит, он схватил, думал, что девка, а когда стал раздевать видит парень, и все, сарафанное радио сразу по селу передало эту новость, этот маскарад пришлось отменить. 
Был у нас во дворе погреб, там на Курщине, не сказать, что морозы сильные, но бывает. Там кроме ямы, в которой хранили картошку, был погреб. Там было огорожено место, и выбрали оттуда все овощи, наверху постелили нам пацанам, мы вдвоем, и соседи вдвоем, а внизу двое парней прятались, пока нас не освободили. Этот эпизод практически у меня запомнился очень ярко. У меня была сестра, по-деревенски Нюра, в общем-то Анна, где-то 20 года рождения, она уже умерла. Ее решили тоже забрать на работы в Германию, и я говорю, что даже тогда насколько живуч этот подкуп ты-мне, я-тебе. Что мать подкупила старосту, и тот исключил Нюру из списка тех людей, которых должны были отсылать в Германию. 
Освободили нас в марте 1943 года. Если говорить о войне с точки зрения воздействия на душу ребенка, то за время войны я попадал трижды под бомбежку и один раз под артиллерийский обстрел. Бомбежка была первый раз вроде как анекдотичная, летели самолеты, по-моему, три звена этих немцев, видать, бомбить Курск или куда, сейчас не узнаешь. А у нас была в метрах 700 мельница, и она все время пыхтела, как паровоз, а вокруг было очень много людей, приехали молоть зерно, потому что урожай уже собрали. И вот кто-то из немцев решил бомбить, ну все сперва глазели, как обычно, крестьяне — они самолетов этих не видели, я в том числе стоял у себя во дворе и глядел на это, и вдруг посыпались бомбы. Это было так страшно, когда они завыли, а потом начались взрывы, что я решился спрятаться в конопле. В огороде была конопля посажена и у ворот закрыта нижняя часть, и вот я испугался до такой степень, рванул под эти ворота, ударился и потерял сознание. Очнулся, самолетов уже нет. Вот это мое, так сказать, боевое крещение. 
Потом уже бомбили наши в 1943 году. Ситуация была такая, немцы отступали уже, они по шляху шли очень большими массами. Прилетала вечером наша кукурузница, почему кукурузница, потому что женщины, как правило, водили эти самолеты, фотографировала и видать там специалисты определяли, что немцы ночью зайдут в село на ночевку, и их надо там бомбить. Конечно, сложно сейчас сказать число, это было где-то в феврале месяце. Наши налетали, наш штурмовик или бомбордировщик и сыпал бомбы, и куда они там попадали одному богу известно. Это было так страшно, это ночью, у меня осталось в памяти, что меня прямо с лежанки, вроде пристроя к русской печке, брат Николай схватил и в этот погреб унес. Потом еще раз прилетели, тоже бомбили. А суть в том, что немцы сюда даже не заходили, они там может быть в середине села и были, но туда уже бомбы не долетали, они их рассыпали здесь, ближе. Я думаю, что прилетал такой герой и докладывал командиру — боевое задание выполнено. Хотя он отбомбился по мирным жителям. 
Это говорит о том, насколько вообще жестока война и там не смотрит ни противник, ни свой на мирных жителей, которые невольно попадают, так сказать, в колесо истории. А артиллерийский обстрел, тоже били наши, немцы отступали, буквально накануне, перед тем как войти в село, был артиллерийский обстрел этого шляха, я не знаю как они там целились, что снаряды разлетались довольно широко от того места, куда они били, это было днем, но страх все равно засел. Потому что уже после войны мы переехали в Калининградскую область, бывший Кенисберг, и вот уже где-то в 1949-1950, когда я ложился спать, а тогда войск там было много, и я слышал где-то бомбардировщик гудел, у меня сердце, как у зайца, трепыхалось, что сейчас начнется бомбежка. Вот так, пожалуй, про войну сказать мне больше нечего. 
Иногда немцы во время оккупации заходили в село то ли на постой, то ли отдыхали. Но у нас на постое почему-то не были ни разу. А потом приехала Мадьярская часть и вот. Мадьяры отличались тем, что у них вся форма была желтого цвета: сапоги, шинели. Вот как желтки. Ну и тут стояли несколько дней на машинах, у нашего дома стояли. У меня брат курил, ну а курить было нечего, вот он говорит: «Толик, пойди к мадьярам, попроси сигарет». Ну старший брат все-таки, — смеялся Анатолий Дмитриевич, — надо выполнять». Я пошел. «Пан дай сигарет — пшел!» Ну пошел, дак пошел. А потом говорит другой, — цибуля. Ну я знал, цибуля — это лук, уже лучок вот такой был, ну думаю, что пойду в огород, надрал цибули этой, принес, он мне кинул пачку сигарет. Через неделю Николай снова говорит, слушай, ну пойду, попроси сигарет, я снова таким же манером еще пачку. Мать пошла в огород, видит, дело дрянь, ну она догадалась, взяла меня, помню, положила поперек колена, взяла веревочные вожжи и отодрала как следует, чтобы впредь неповадно было заниматься таким делом. 
Был финн, рыжий такой здоровый мужик, зашел в дом, ну крестьянский дом он бедный, мать тесто месила, и что он искал, я даже до сих пор точно не могу сказать, но он засунул руку в это тесто и там шорудил, а потом говорит, во время войны с нами, ваши мужья пальцы отрезали у наших женщин чтобы снять кольца. 
Видел итальянцев, запомнились, когда в 1943 году они бросили фронт, после Сталинградской битвы, и пошли домой пешком. Вот это тоже зрелище, конечно, было удивительное. Заросшие, все грязные, винтовку за ствол несет и предлагает за картошку, за что угодно, потому что немцы сняли их с довольствия, и они шли домой таким образом. Не знаю насколько это правда, говорят, что их очень много в Смоленской области, что их очень многих немцы уничтожили. 
У меня в семье был брат Николай. Сейчас он тоже умер. Его забрали в 1943, как только освободили. Из Курска набрали ребят, ну им там 18-19 лет было, и он ушел на фронт. Кстати говоря, когда в книжках читаешь, что он ушел на фронт, а на самом деле в селах забирали. Так что никто на фронт не уходил, а их забирали по повесткам. В 1943 он ушел, в 1944 году он вернулся без ноги. Он проскакал на одной ноге 50 лет, умер в 1994 году. Работал бухгалтером, у него был запорожец, он даже за грибами в лес ходил. 
Я тоже потерял сейчас ногу, но у меня диабет, я, конечно, сейчас понимаю насколько Николаю было тяжело жить, очень тяжело. Может, в молодом возрасте это не так, но в пожилом сложно. В 1945 у меня умерла средняя сестра Настенька, ей было 17 лет. Ее мобилизовали на работы на кирпичный завод в Рыльске, и поскольку свирепствовал тиф, она заболела тифом и в 1945 умерла. 
Сестра у меня старшая Нюра, она была по существу кормилицей и поилицей, потому что на ней все было. И косьба, и пахота, и надо было деньги как-то добывать, мать пекла пироги большие с фасолью, и она носила их во Льгов, на станцию. Это 25 километров, и они уходили как-то очень рано и приходили поздно ночью. Вот за один проход надо было 50 километров пройти. И естественно, она сердце надорвала, она умерла у нас самой молодой, ей было 59 лет, от сердечной недостаточности.

Отец воевал, но он в 1941 же году попал под Уманью в плен, и практически всю войну он провел в плену. 41-42 год зима была очень такая серьезная, были морозы и немцы сперва, когда пленных забирали, в 41 особенно, они не очень их караулили и бежал один пленный парень, который потом другом стал моего брата Николая, и он сообщил, что отец в плену. И мать, и соседка собрались и поехали на санях в этот город Новгород-Северский, недалеко от Рыльска. Когда она приехала, сказала: «Дети, вы больше отца не увидите». Говорит, живут они в норах снеговых, он когда вышел, я его просто не узнала, он весь заросший, и по нему по всему ползают вши и поэтому она решила, что он не выживет. Но получилось так, каким-то образом, этих пленных продали помещикам Латвии, и он попал к какой-то помещице, поскольку он был мужик сельскохозяйственный, знал все работы, а это в сельской местности было. Он с одним товарищем у нее отработал два года. Ну естественно, пришел в состояние нормального человека и потом их, когда немцы отступали, забрали и увезли в Германию. Западная или Восточная сказать не могу, Торгау город, по-моему, а там попал на сахарный завод, рассказал, как они там питались. Он говорит, грузили сахар в мешках, когда наступало время обеда, кто-нибудь брал мешок шел-шел, закачается и мешок ронял, мешок рассыпался, и все бежали кто с чем с котелками, с мисками, скребли это и с водой потребляли этот сахар, это помогло ему выжить. Его освободили уже американцы и пришел он домой в августе 1945 года. Когда сейчас читаешь прессу, о том, какие там были непорядки, как всех сажали в лагеря, я вот по своему отцу сужу так: да, был фильтр и просеивали очень частым ситом. В плену были всякие люди, которые там издевались над своими же, их отсеивали, а кто невиновные их отпускали. А кто виновный, тот попадал в лагеря, где по пять лет и больше сидели. А так чтобы общей кучей взять всех пленным и отправить в лагеря, такого не было, и это брехня, это мое убеждение. 
Брат Алексей, 22 года рождения. Закончил десятку, десятилетку, как раз в июне 1941 года, через три дня ему пришла повестка, и его мобилизовали, попал он в летную школу в Курск. Пока их учили, уже немцы подошли, по-моему, в Старый Оскол перевили это училище и в 1942 году, когда они практически закончили летное обучение, приходит приказ о том, что училище распустить и всех курсантов в пехоту и под Сталинград. У меня брат такого же роста, чуть даже повыше. Дали ему ПТР — противотанковое ружье, длинное такое. Его дают на двоих, один на одном плече, другой на другом, а к ним еще сумка патронов. Прибыли под Сталинград, ночью переправили, где-то ходами шли неизвестными и на передовую. А на утро наступать, я говорит, сейчас не помню, что я кричал, но точно не «Ура!». Я кричал наверно «Мама», потому что там, кто от страха, кто от чего кричит, что ближе. Во всяком случае он бежал с напарником, видим воронку, мы туда. Только прицелились, какой-то командир над нами встал говорит, вон смотрите дом, в окне пулемет, давайте-ка туда. Я, говорит, пару раз выстрелил, смотрю, на меня что-то полилось и падает на меня этот командир, его убили. Потом через какое-то время по ноге осколком, я говорит, поискал напарника, его уже нет. Ружье отбросил, карабин взял и пополз. А уже были заградотряды, спрашивают: «Кто? Куда? – Раненый». Береговая линия, где оборона самая была. А госпиталя там нет, помыли рану, перевязали, часа три полежал, а ночью переправили. И попал он в госпиталь, а потом уже после попал в артиллерию, отвоевал всю войну, три раза был ранен. Но я удивляюсь людям, которые пережили эту войну именно на фронте, он не потерял ничего человеческого, был трудолюбив, любил заниматься садоводством, пчеловодством, и умер он в 88 лет отроду, несмотря на то, что пришлось пережить такие муки нечеловеческие, связанные с фронтом. 
День Победы, если откровенно, то этот день я помню почему. Шел дождь, я бежал в школу и вдруг, кто-то там кричит — конец войне, конец войне! Там же у нас в селе радио не было, электричества не было. Поэтому действовало только сарафанное радио, но оно действовало исправно, поэтому в тот же день мы знали, что заключили договор, и что 9 мая кончилась война. А ощущений не помню, если по совести сказать. 
После войны, когда вернулся отец. Ну брат Николай пришел в 1944, работал в Рыльске бухгалтером. И в 1946 году была засуха на юге, и практически надвигался голод, и когда на семейном совете решили, началось заселение бывшего Кенисберга, ну он уже назывался Калининград. Завербовались, тогда вербовали, причем вербовали в Крым, когда татар оттуда выселили, там оказался дефицит рабочей силы, особенно в сельской местности. Не знаю сейчас почему, тогда в Крым мы не поехали, а именно поехали сюда. Ну наверно решило то, что мой брат Алексей закончил войну в Восточной Пруссии, ну и поскольку он был там, наверно он порекомендовал, что можно туда ехать, места хорошие, земли много и так далее. Мы туда в сентябре уехали. Везли все с собой и скот, и урожай, который уже собрали. Был сформирован товарный порожняк, там были нары, и вот несколько семей в один вагон селили, скот везли отдельно. Все запасы сельскохозяйственные отдельно, привезли в город Инстербург, теперь это Черняховск. Потом начали развозить по району, нас в сельскую местность, в километрах 20-25 шоссе там обсаженное деревьями. Привезли к дому, говорят, вот это будет ваш дом. Дом хороший, кирпичный, отштукатуренный, сад. В доме внизу три комнаты и наверху еще одна. Ну для нас, сельских жителей Курской области это конечно был дворец, поскольку у нас там в селе Ивановском было всего две комнаты: общая, где все дети, и для отца и матери отдельная. 
Есть только один случай, может к делу не относящийся, но характеризующий кое-что. Когда выпустили гусей, ну привезли же с собой, из клеток, а шел мелкий дождик, на асфальте как будто пленочка такая, гуси, не понимая, что это, начали долбать клювами. Для них Европа оказалась непривычной. Ну а потом начали жить здесь, потом я закончил семилетку, потом закончил железнодорожный Калининградский техникум, потом, как отличник, был направлен на учебу в Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта, закончил его, женился в 1958 году, потом после окончания направили нас на свердловскую железную дорогу, а свердловчане отправили нас в Часовой, есть такой город. Когда мы там высадились с женой рано утром, и там дым весел таким плотным. Потому что там было шесть маневровых паровозов, и все они дымили, дома черные, и мне стало страшно как это после Ленинграда мы будем здесь жить. Ну ничего, пять лет прожили, потому что там был начальник отделения дороги большой очень любитель баскетбола, а у меня рост 185. Он меня увидел, говорит, в баскетбол играл? Я говорю, да, маленько бросал на учебе. Говорит, приходи на тренировку. Я думаю, кто-то из нас ку-ку. Жена сидит с чемоданом, я ни кола, ни двора не имею. Ну а потом все-таки там занимался, потому что Часовой — это обменный пункт по молодым специалистам. Туда приезжали техники, инженеры, 3 года отрабатывали и уезжали, поэтому чтобы как-то привлечь молодежь, он заставил предприятия сложится и построить настоящий спортивный зал. 
Ну а потом в 1964 году решили мы поменять все-таки место жительства, потому что жена говорила, уедем отсюда, я не могу, я белье постираю, пока оно сохнет, оно уже грязное. Ну поскольку я был в команде, мне там жилось очень хорошо и весело, а женщинам — естественно, да и еще появился сын. И тогда мне предложили переехать сюда, в Свердловск, и я работал до конца, до пенсии уже в управлении свердловской железной дороги. 
Я в 2002 потерял жену в автомобильной аварии, ехали в сад, столкновение, она погибла, я остался. А теперь у меня другая супруга, я знал ее еще по Часовому, там познакомились, жили на одной площадке, тоже судьба человеческая непредсказуема.

 

Вернуться к разделу