Григорьев Николай Михайлович

Григорьев Николай Михайлович

Николай Михайлович Григорьев – 2 декабря 1925 года рождения, ветеран Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза, участник парада в честь 60-й годовщины Победы в Москве на Красной Площади, награжден 8 боевыми орденами и медалями и 23 юбилейными. Полковник в отставке. Школе, где он учился, присвоено его имя.
— Когда началась война, я жил в колхозе «Заря коммунизма» Борисоглебского района Ярославской области. Но наше село было глухим, как говорится, пристанищем. Маленькое село, почта не ходила, радио не было, и приходилось узнавать все через слухи, ходила одна газета в колхоз, получал ее бухгалтер один, мы брали эту газету с отцом, узнавали новости. 
Прежде всего я узнал, что началась война. Но война сначала проходила от нас далеко, поэтому узнавать об этом было трудно, мне в то время было всего на всего 15 лет. Мы — молодёжь, мало у нас, конечно, было молодежи. Говорили, что война закончится осенью. Мы не должны попасть. Но дело в том, что она продолжалась. И вот пришел 1943 год. Мне исполнилось 17 лет 2 декабря. Мне пришла повестка, что меня призывают в армию. Ну что ж, призывают, надо идти. Мы явились вчетвером, я один с деревни, и еще три человека из соседней: Шамин Василий, Голубев Сергей, Овчиников Николай и я. Вот наш целый полк, который был призван. 
Поехали мы на лошади, машин не было, до призывного пункта, оттуда нас отправили на сборный пункт, который находился в Ростове. С Ростова мы уже были отправлены в город Кулебаки, он не город тогда еще назывался, а вроде больше село такое, но там сборный пункт всей области был. Где мы находились: цель была научить мало-мальски владеть стрелковым оружием. Там все это было на макетах, мы даже настоящей винтовки не видели. Я не долго там был, вскоре меня направили в город Муром учиться на снайпера. Дело, конечно, хорошее, снайпер действует всегда один и уже действует только по выбору, кого надо уничтожить. Проучились мы неполный курс там, нас посадили в воинский эшелон и направили на передний край. 
Попали мы прежде всего в Черниговскую область. Там уже немцев не было, мы прошли Сумскую область, город Конотоп. Здесь мы страшную вещь увидели, на реке Сейм увидел разбитую деревню, вся она была сожжена, люди все уничтожены. Уничтожены не только из стрелкового оружия, а загнаны были в сараи, закрыты в домах, и всех уничтожили путем поджога. Когда мы подошли, эта деревня представляла собой пепел и стояли черные печные трубы. Среди пожарища бегали свиньи, которые пожирали трупы. И вот что поразило нас, где-то спрятался один котенок, а это по реке было, и утром, туман еще такой был на реке, и этот котенок издавал звуки, показалось нам, что он просит у солдат помощи, вот такое впечатление создавалось, но так мы его и не увидели. Прошли дальше, город Конотоп, там завязался бой, и в этом бою меня ранило первый раз в грудь, пуля прошла чуть не в сердце, в миллиметрах от сердца, через легкое на вылет. Попал я в госпиталь, но лечится там долго не пришлось. Потому что молодой организм, мне всего 17 лет было, видимо, хорошо справлялся с этим, правда еще долго отходила кровь через горло, которая внутрь попала. Но все-таки через некоторое время я был выписан из госпиталя и попал в 354 стрелковую дивизию 65 армии.
Командир полка при прибытии на передний край построил нас всех присланных и говорит 
— Кто в каких родах войск служил?
— Пулеметчик, — а я пулеметчиком был под этим Конотопом.
— А где-что знаете?
— Я учился на снайпера
И вот в этой книжонке я написал его слова, — указывал Николай Михайлович на маленькую красную книжечку «Воспоминания». — Он сказал:
— Мы снайперов берем к себе в разведку, потому что в разведке люди тоже должны метко стрелять. 
А почему именно берут, у них в разведке уже мало состава осталось, а задача большая стояла перед армией, и поэтому он говорит, что снайпера должны хорошо стрелять и в разведке. А в разведке ближайшее время предстоят большие задачи, то есть наступление должно быть. Мы уже подходили к этому, нашей части, освободив Украину, подошли к Днепру, форсировали его, и мы должны войти в Беларусь. Там готовилась операция «Багратион», это большая операция, которая имела большое значение, потому что Беларусь, во-первых, являлась воротами в Германию, ближние подступы к Германии. Поэтому генеральный штаб создавал все условия, чтобы это направление было мощным, и вот когда я попал в 65 армию в Беларуси, мы освободили в Калинковичах большую железнодорожную станцию. 62 армия немецкая питалась этой железной дорогой, то есть снаряжение, вооружение, живая сила приходила именно по этой железной дороге. Тут подключены партизаны Беларуси были, которые взорвали ряд мостов, железные пути, связь столбы повзрывали, ну короче говоря, помогли нашим воинским частям, как можно быстрее продвинутся на запад. 
Кроме этого там в Белоруссии было около 12 тысяч партизанских отрядов, они взаимодействовали с нами, с разведкой, давали хорошие сведения, мы им помогали тоже. Но немец в Белоруссии столько творил, что мы конечно простить не могли. Вот, например, 168 населенных пунктов сожжено было вместе с населением и со всеми атрибутами, которые были у населения, то есть заживо. Сейчас Белоруссия как кладбище, эти домики оформлены в показательную территорию и с этих населенных пунктов, из деревень, взята земля и перенесена туда в мраморные четырехугольники такие. Казни. 
В общем, все от мала до велика ушли в лес. Остались только, которые не молодые. В лесу для школьников в болотах были школы, учились ребята. Ребятишки все помогали партизанам, были разведчиками, а маленькие, их никто из немцев не замечал особенно, они проходили и довольно таки интересные сведения давали нашей армии, это было очень хорошо. 
После мы окружили под Бобруйском 40-ка тысячную немецкую армию и уничтожили ее. Но немец выбрал в Белоруссии такое направление на запад под Минском, это место называется Речица, Речица — это сухая местность, хорошие дороги, и оборона немецкая была искусно выбрана. Нашим войскам пришлось бы наступать, а когда там болото, леса, это невозможно. Поэтому встала задача у Рокоссовского, Жуков тогда приехал туда найти место, где бы наши воинские части начали наступать с малыми потерями. Любые болота, реки — это места, где безусловно гибнет много людей. Поэтому разведке была поставлена задача, во что бы то не стало найти такие места. 
Вот нам была поставлена задача любыми способами пробраться к мирному населению, к партизанам и узнать эти места. Когда мы встретились с населением они сказали, что болота речицкие и пинские такие, что зверь не мог проходить, тонул, а все-таки армия с танками, с техникой и люди могли тонуть в этих болотах, тогда население нам подсказало, что нужно использовать чтобы пройти эти болота. Во-первых, сделать из подручных средств приспособления, которые позволят по болоту идти, это так называемые «мокроступы», типа небольших лыж только широкие сделанные из лозы, такие тонкие, связываются. Встаешь на них и идешь по болоту, тина попадает между тростника, и солдат не тонет. А для техники сделали гати, по-белорусски гати — это выложенные бревна, сучки разные, ну что может подходить. Вот по этим гатям они в несколько слоев наложены, тяжелая техника не могла пойти, а мелкая проходила и вот таким способом были пройдены эти болота. Немцы не создали на этих болотах обороны, они сделали насыпные кочки земли, бревен, сучков и так далее и сажали, как кукушек, людей с пулеметом, отдельно. И вот когда наступление началось, разведка проходила по этим болотам.
Проходили, уничтожали этих людей на этих кочках, и продвигались дальше. Но дело в том, что когда мы прорвали оборону в Беларуси в этом месте, то такое настроение у солдат и офицеров было, что они рвались как можно быстрее пройти эти болота и выйти на границу с Польшей, вот так и было сделано. Прошли мы это дело. У нас наступление: по 30-40-50 километров в сутки мы шагали. 
Мы подошли к реке Нарев и Висле, нам предстояло их форсировать. Там было несколько мостов у них, Пултуск город, там было два моста. Нашей разведке было приказано найти место, где можно форсировать реку Нарев, задание получил я, как старший в разведке. Мы подошли в одну из ночей осенних, это август месяц был 1944 года. Подошли к этой реке, но подойти мало, надо с меньшими потерями перейти, форсировать эту реку. Мы обратились к поляку, который на реке там жил, говорим где такие места есть, чтобы люди не тонули, техника перешла и так далее. Он говорит, не знаю. Мы тогда говорим ему, польская армия уже перешла на сторону России и воюет вместе с ней против немцев, если вы нам не покажете мы вас считаем, как врага народа Польши. Ну он что мог сделать, мы сказали, что расправимся с вами, так не оставим. Он сдрейфил, как говорится, показал нам, проверили и доложили командованию, о том, что найдено место. А там нужно было и глубину реки, и грунт дна, скорость течения воды и ширину этой реки. Когда это все было сделано, мы на плотах переплыли Нарев. На берегу нас встретило проволочное заграждение, но оно было так сделано, что достаточно его прорезать, саперы там у нас хозяйничали, они соединены с противопехотными минами проволоками, достаточно потянуть ее как взрыв, и мы обнаружены, а если обнаружены, то немцы откроют огонь, и нам уже все. Этого не произошло, саперы умно проделали. 
Дальше минное противопехотное поле, там минное поле танковое и уже только трехступенчатая оборона траншей немцев. Немцы там особенно нас не ожидали, как-то все кричали в рупор, русские не пройдут дальше, не пройдут, границы Германии и России будут по реке Нарев и Висле. Ну что ж кричали они, кричали, мы тоже кричали, когда подползли к ним, к траншеям, открыли огонь, гранаты, рукопашная, немцы разбежались, мы заняли кусок земли, наверное, метров 300 шириной и такое же расстояние примерно в глубь. Но дело то в том, что немцы сначала не узнали, что там только разведка, а нас было 15 разведчиков и группа поддержки, то есть пулеметчики, саперы и прочее. Настало утро, командование немецкое дало такое указание: эту группу разведки русскую во что бы то ни стало сбросить в воду и занять прежнее положение. Ну что нам оставалось делать, рассвет, прыгать нельзя в воду, там прицельный огонь и нас побьют. 
Мы отстояли день. Столько атак было немецких, мы все-таки отстояли. Вскоре наши части другие начали форсировать местами эту реку. Оказывается, чтобы нам сильно было неповадно, командование наше узнало, что пропадают люди, которые перешли и были связными с передним краем, куда деваются люди, уходят солдаты — нет, пропали, уходят офицеры, связи нет, пропали. И вот нам поставили задачу: разузнать, куда пропадают эти люди. Мы пошли, искали-искали, походили по хуторам. Наткнулись на один хутор, когда услышали выстрел оттуда и поняли, что это не наш выстрел, наши войска были за этим хутором уже, а дорога связных проходила через этот хутор, как появится языков брали, допрашивали и потом убивали их, дальше своим передавали по их связи. Одного товарища посылаем, нам не разрешалось одного, он говорит я пойду, на надо лишние силы тратить. Он отошел немного от них, мина раз, маленькая мина 50 мм, немцы выстрелили. Потом второй раз, раз недолет, мы тогда поняли, что с этого хутора немцы стреляют, делают пристрелку. Перелет, недолет и среднее тут будет. Оно так и получилось, средняя мина раз и ему прямо около бока взорвалась и убила его. Мы тогда почувствовали, что это немцы, я докладываю командованию полка, оттуда нам подкрепление подходит и окружаем этот хутор. Там обнаружили немецкую разведку в количестве около 100 человек, которые закопались в землю и всех проходящих брали. 
26 человек мы захватили живыми и привели в штаб, остальных побили там. Но этих 26 человек не оставили в живых из-за того, что много наших людей погибло, тут же их расстреляли в стороне. И вот после этого нам всем троим командование объявило, что посылают документы на присвоение «Героя Советского Союза». 
— А как вы захватили этих немцев тогда, 26 человек?
Они в траншеях, в окопах, в землянках были там. Когда зашли мы, окружили этот хуторок, они начали отстреливаться, ну куда им деться, когда окруженные. Там часть побили их и вот этих 26 человек мы взяли в плен. 
— Вы втроем?
— Не втроем. Погибли. Мы сдерживали натиск немцев, чтобы они не сбросили нас в воду и сохранить плацдарм. Плацдарм очень важным стратегическим был, немцы его считали, как говорил один генерал их «Это пистолет, наведенный непосредственно на Рейхстаг, на Берлин.» Так он выразился. Очень важный плацдарм, он же был, там же Восточная Пруссия, еще Варшава не взята была, другие там войска, с разных направлений шли. Тяжелая обстановка была, тяжелая.
После этого наша часть была выведена на формирование новое. При отходе меня второй раз ранит в ногу левую, рана большая была, я пролежал 6 месяцев с ней. Сначала в польском госпитале, потом перевели, станция Сура, где-то под Москвой. На этом и кончилась моя эпопея на западе, то есть День Победы я уже встречал в оздоровительном батальоне под Москвой. Как проходило это дело, мы все время бегали на площадь, там доска-карта большая стояла. И каждый день, каждое утро там отмечалось, где наша армия, а тогда уже к Берлину подходили. Она обозначалась флажками и каждый день эти флажки сжимались и потом уже где-то к пятому мая практически были там, уже штурмовали Берлин, самое гнездо. 
Ну а моя судьба такая была. Когда подлечился немножко, еще хромал, мы знали, что вот-вот должна война с Японией быть, они хотели выступить на Дальнем Востоке, когда немцы возьмут Сталинград, но этого не получилось. Сталинград не сдали, разгромили немцев, и они пока замолкли. Высадили в Улан-Баторе нас, это за Байкалом. Бурятия есть там такая, она граничит с Монголией. Высадили нас на этой станции, там уже никаких дорог нет, пешком шли в их столицу. В столицу пришли, там мы не остановились, наша дислокация была за городом. Нас распределили по частям, поскольку мы ехали из разных частей, меня спросили, кем вы были на западе? Я уже разведчиком не мог быть, там крепкие нужны, а я раненный был, не мог. И говорю, минометчик я был, а я сам представление имел минометное, но ничего не знал. И вот мне вручили должность третьего номера. А это опорная плита, которая весит 21 килограмм. Ну у нас лошади сначала были, потом лошади погибли, потому что суровый климат в Монголии, конечно, они не выдержали. Жара до 50-и градусов летом, растительность — дикий лук, дикие мыши и так далее. Воды нет, если где-то попадается, то соленая. И мы, когда получили часть, двинулись через малый и большой Хинган в Манчжурию. Воду мы получали через 70 километров, потому что высылалась экспедиция, которая бурила скважины. Давали напиться и дальше двигались. Малый Хинган прошли, оба Хингана составляют около 100 километров, дорог там нет, блудили, шли по компасу, одежда вся погорела, на ноги шили постолы или по-монгольски называются «постолы», а по-русски «лапти». Шили из кожи, но хорошо если кожу доставали сухую, выделанную как-то, сошьешь можно одеть, а при 50-и градусах шить из сырой, так он потом загибается и выбрасываешь его. Обматываешь ноги какой-нибудь ветошью и шагаешь. Ночью шли, а днем невозможно. У нас люди гибли от солнечных ударов, а ночью люди постоянно шли.

Засыпали на ходу и уходили в степь. А в степь как ушел, так и пропал. Там через 70 километров примерно может попасться юрта. Чтобы покушать, убивали животное: корову, лошадь, верблюда, любую животину. Очень много в степи, там эти мулы, которые населяли Манчжурию, все побросали свои места, скот весь побросали и сбежали. Мы вообще брали одну печень и ей питались, печень еще можно кушать, а другое мы не могли, потому что соли не было, хлеба не было. Когда мы вошли уже в большой Хинган, там нас встретила вода хорошая, родничковая. А вскоре показалось река Гэньхэ, мы вышли к Мукдену и еще один городок, мы до него не дошли. Там нас остановил Болдынов генерал-майор командующий, мы шли по 50-60 километров в сутки. Очень тяжело, устали, бараний вес у всех, и сказал:
— Кто слабо себя чувствует, выйдите из строя. Сзади идут наши санитарные части, у них машины, они вас подберут и доставят в нашу часть. А нам надо быстрее дойти до Порт-Артура и преградить дорогу японцам, чтобы они ушли в море к себе. 
Нас выручили десантники, они во всех городах, в портах перерезали им пути и никуда их не выпустили, а мы пришли в Харбин, они нас встретили как родных, давали нам кушать, приглашали в гости. Ну мы конечно не ходили, потому что много японцев осталось там у них, а японцы переоделись в одежду китайцев и занимались мародерством там, вырезали воинские части, которые отдыхали. И китайцы помогали нам выловить их, этих японцев, берет за волосы и тащит, «капитан» они нас всех звали, «вот япона» нам говорят. Ну мы их, конечно, сдали как военнопленных и слали их в Сибирь.
Обратно мы тем же путем выбрались, постояли с неделю там и пешком пошли. Пришли на ту же станцию, поселились сначала в городах там, на территории Советского Союза. После посадили на поезд нас и увезли на постоянную дислокацию в Тюмень. И здесь я основался и здесь меня нашла «Звездочка», а присвоили мне ее по документам 24 марта 1944 года, а я узнал только в 1947 году. 
Я знал, что подавали, но не знал, что утвердили ее. Ее нашли через отца моего, который тоже на фронте был, но в это время пришел домой. Сначала в военкомат запросили, потом отца нашли в этой деревушке, он сказал, что я в Тюмени, я связь уже имел и меня вызвали в Новосибирск, и вот генерал-майор Истомин мне ее вручил. После этого я в Тюмени депутатом был избран, я мало был совсем, меня направили в военное училище в город Ташкент. Я его закончил, пехотное, по специальности политработник, направили в Германию снова служить, там оппозиционные войска наши были в 1950 году. Сначала я попал в разведку, механизированная разведка. Там я немного пробыл, у нас рота получила отличную оценку и меня осенью перевели в «катюши», город Риза, под Дрезденом. Там после меня избрали секретарем комсомольского бюро полка, и вот я с молодежью работал. Не только с нашей молодежью, к нам прислали наших девушек для работы, много было офицеров, солдат-комсомольцев. 
Мне пришлось работать и с молодежью немецкой, собирались мы на собраниях, на мероприятиях, немецкая молодежь западной, восточной Германии, мы военные, кроме этого встречались с польской молодежью, чешской и другими. Везде мы были хорошими гостями, без нас ничего не начиналось, ни одно мероприятие. Говорили по-немецки, были переводчики немецкие и русские. До 1956 года я был на комсомольской работе в Германии. 
В 1956 году по замене переехал в Одесский военный округ в войска ПВО, обнаружение самолетов НАТО, которые в Турции стояли и так далее. Когда Пауэрса, который здесь появился, мы его взяли станциями своими, но провести его, то есть видеть его, мы не могли, потому что наши станции еще слабые были, мы передали в войска, которые здесь стояли с ракетами, они его тоже не могли брать, но потом несколько раз самолеты поднимали, вооружение снимали, но долететь до него не могли, он на 24 тысячи шел по высоте, наши самолеты не могли подняться. И вот со второй ракеты сбили его. После этого в 1968 году я закончил второе училище общевойсковое высшее в городе Одессе. Послужил до 1968 года и в армии, было сокращение политработников, и я решил уехать оттуда, уволится. Мы с супругой с Молдавии переехали в Джезказган в Казахстане. 
В 1958 году по замене, вернее по сокращению, мы переехали в Казахстан. Там я устроился на работу в большой комбинат горно-металлургический старшим инженером. Там я тоже много работал с молодежью по школам, институтам, воинским частям, производствам. И в 1968 году, наши ребята, сын и дочь, были здесь, мы затосковали и решили переехать. И вот 18 лет уже здесь. Здесь я встречался с губернатором Росселем, я хорошо знаю Мишарина, сейчас Куйвашев, с ним два раза встречался. Здесь работал в Совете Ветеранов, много в школах, в детских садикам. Вот кстати говоря, лучше контингента как в детском садике не нашел. Это люди, дети, которые любопытны во всем, спрашивают много: 
— Видел ли ты Гитлера? 
— Нет не видел. 
— А он убит в самом деле? 
— Да убит
— Страшно ли на войне? — Задают такой вопрос.
— Конечно, не страшно только тому, кто не побывал на переднем крае.
Ну и много других вопросов. Школьники задают много, но кто постарше, те почему-то стесняются этого. Бывает их наталкиваешь на это дело, но они не очень идут. 
— А где вы познакомились с Антониной Павловной?
— Это длинная история. Мы в совхоз ехали, нашу воинскую часть в 1948 году направили репу убирать. И вот в одном отделении была она – Тоня Иванова – студентка Педагогического техникума. Там немного девчат было. Вот познакомились, подружились. Я уехал учиться в Германию. Все прервалось. Ну через несколько лет все-таки нашли друг друга. Переписывались. В 1952 году из Германии я приехал в отпуск и 1 августа мы поженились. Я еще в армии был. В армии я пробыл 18 лет. 
— Что самым тяжелым было на войне?
— Преодоление болот, их форсирование, взятие плацдарма и удержание его. Это самое тяжелое было, потому что сил мало было еще, а немец напирал как следует, особенно артиллерией. 
— За военные годы от начала ВОВ до окончания войны с Японией что было самое страшное?
— Самое страшное было идти в бой, когда сердце чувствует неладное. Там остался жив я два раза и один раз контузило. А тут надо снова идти в бой, и будешь ли ты жив не известно, мои товарищи, которые ранены были они по домам поехали, а нас почему-то туда. Это плохо. Меня два раза ранило, ну а контужен не знаю сколько раз был. Один раз я ничего не слышал, потерял слух, зрение. Тяжело было, никуда не ходил, в землянке отлеживался, в госпиталь не пошел. Да еще на Востоке, знаете, так тяжело было, ни воды, ни питания как следует не было, жара страшная. Эти монголы нас встречали и китайцы очень хорошо, у них, когда мы подъезжали к их столице обратно с победой, они все повылазили на крыши, а у них крыши, землянки глиняные. Столица все-таки была, сейчас ее не узнать, отстроена. Они вот на крыши повылазили, музыки то нет никакой, отвечать надо, палки, ведра, заслонки, банки и вот все колотят. Ну а мы на ишаках подъехали, палкой их по ушам, они приподнимут уши и трясут-трясут, ну кавалерия настоящая. Стрижены, все замечали их, то цифру выстрижешь, то букву выстрижешь на нем, как из парикмахерской вышли. Потом мы их, когда нас уже сажали на поезд, подарили монголам, всех отдали. А им они тоже нужны, у них там такая природа, могут работать лошаденки у них. 
— Как вы встретили Победу?
— Победу я встретил в оздоровительном батальоне. Где, я говорил, такая карта большая. Мы бегали ночью, сообщение, что на Рейхстаг водрузили знамена, победа, там стрельба, «Ура!» кричали, страшно было. Ну и у нас конечно, у нас оружия не было, но мы от души кричали, что победа. Радость такая великая. А потом через несколько недель поезда пошли, проходили. Те, которые ехали с фронта, им тогда уже подарки большие сделали, я не знаю, что там было, но подарки хорошие были. Мы завидовали, конечно, ну что сделаешь. Подлечились, не думали, что туда поедем снова. Страшно было. В Байкале покупались, там остановка была, авария какая-то. 
— А что вам в первую очередь вспоминается?
Как я увидел убитых людей, сожженные села. В Белоруссии я наблюдал, они старались, как только могли уничтожить людей. Например, для мирного населения они сбрасывали разное: хозяйственное, сдобное что-нибудь, особенно для детей, заминируют и сбрасывают. Допустим ручка хорошая, красивая, он возьмет, она взрывается. Это одно, второе, они как отступали в Белоруссии, всю железную дорогу они вывели из строя, два паровоза крючок специальный тянут и шпалы перерезают. Уже дорога никуда не годна. 
Кроме этого в Беларуси три лагеря мирных жителей в болотах организовали, но ведь это надо только додуматься до такого. Всем сделаны были прививки брюшного тифа, заразили их, загнали туда, в эти лагеря, а потом, когда мы пришли, стали освобождать их, они не верили, что мы русские, думали, что мы власовцы. Когда мы открыли ворота и попросили разойтись, многие не хотели уже идти, слабые, не могли идти. Дети тоже самое, зараженные, так вот из 40 тысяч или 80 тысяч было в трех лагерях, добрая половина взрослых погибла, а 15 тысяч детей освободили из этих лагерей, которые уже остались одиночками, сиротами, но тоже зараженные. А что за болезнь, цель то какая была, заразить армию, которая проходила. Мы, когда освободили, как налетели на нас, несмотря на то что слабые, но руками хватают, поцелуют, подышат. Вот после них и мы туда же попали, в госпитали. Их положили и нас тоже, через две примерно недели. Это страшное было дело. Я уже сказал, что там в Белоруссии народ ушел весь в леса, остались только старики, которые не могли уйти. И в болотах этих строили себе жизнь, ребятишки учились там в школах. У меня есть буклет, где это все описывается. Но белорусский народ я любил и сейчас до сих пор люблю, у меня две награды есть белорусские. 
— Я вижу, что у вас две «За отвагу»?
— Это боевые солдатские. Я всего за один год, за лето получил 4 награды в Белоруссии: две «За отвагу» за действия со своим взводом разведчиков на переднем краю и в тылу враг и медаль «За боевые заслуги», орден Красной Звезды.
— А помните «За отвагу» за что получили?
— Наступление и отличившимся давали, как и мне. 
А вот за эту звездочку меня чуть не расстреляли, — показывает Николай Михайлович на орден «Красной Звезды». – Вернее, я задание выполнял, а подумали, что такого задания не было. меня арестовали, но когда стали проверять, то выяснилось, что я все правильно делал. И мне вот дали этот орден.
— Как это «чуть не расстреляли»?
— Утро было, все в тумане, со стороны леса появилась колонна. Никто не мог определить наша или немецкая. Командир полка поставил передо мной задачу – узнать, что за колонна. С группой разведки мы пошли выполнять. Через поле было не разглядеть, местные жители все сидели в подвалах и ничего не видели, тогда мы решили приблизиться. Люди из колонны начали махать нам головными уборами и звать к себе. После раздумий я решил доложить командиру, что это немецкая артиллерия. Быстро был дан приказ на окружение и уничтожение группировки. Через некоторое время связной докладывает, что мы расстреляли русских артиллеристов. Я был арестован. Но командир полка решил проверить доклад связного и направил офицера связи на место событий. Оказалось, что это действительно немецкая артиллерия, только в ней были власовцы – предатели. Я был освобожден и награжден орденом «Красной Звезды».
Ну и вот та самая звездочка, — так ласково он называл ту самую звезду Героя Советского Союза.
Николай Михайлович шутливо сетовал супруге: «А ты вот дай померить, пусть вес почувствуют орденов». Да, действительно вес был очень внушительным. Но несмотря на тяжесть он надел парадный костюм и был безумно красив и статен в нем. Антонина Павловна бегом наводила марафет, и мы, смеясь, сделали несколько чудесных семейных снимков, где улыбки и любовь той юности, прошли через многие года вместе.

Вернуться к разделу