Горюнов Юрий Дмитриевич

Горюнов Юрий Дмитриевич

Отечественная война для меня началась в 1941 году, 22 июня. Я шел сдавать последний экзамен в техникуме по истории. Как раз у нас сдача была во второй половине дня. В 12 часов мы вышли из общежития и пошли через поле в техникум в Ярославле. Навстречу нам шли студенты, встретили и сказали, что началась война. 

Войну мы ожидали, как-никак, мы были немолодые, нам было по 16, я заканчивал первый курс и сдавал последний экзамен по истории. Уже осенью мы – все студенты и преподаватели – работали на уборке картошки и капусты, и над нами летали самолеты П-2. Дело было уже в октябре, уже Москва была в осадном положении. Когда пришли в техникум, нам сказали: «Экзамен отменяется, вы переведены на второй курс». Это было в день начала войны. 
Чрез несколько дней появились первые раненые, госпитали были уже открыты. Хотя по моей молодости и по моему незнанию прогноза, но я и все ожидали, что война очень скоро кончится, но я ожидал очень тяжелой войны, что и случилось. И для меня сейчас, вот уже на заре большой жизни, большой загадкой является, каким образом Советский Союз мог выстоять в этой войне. 

Первое: я не знал, какое состояние армии было. Наша армия была большой и достаточно вооружённой. Но чем она была вооружена? Она вооружена была оружием первой мировой войны – знаменитая винтовка Мосина и пулемёт «Максим». Больше на вооружении автоматов у нас не было. И были пушки, знаменитые пушки 76-мм или «трехдюймовка», которые показывают в кино про гражданскую войну. Кстати говоря, во время нашей жизни первую войну фактически не афишировали, её начали афишировать вот сейчас, в связи со столетием начала первой мировой войны. Что было, я считаю, очень неправильно. И, кстати говоря, первую мировую в то время тоже называли Отечественной, и патриотизм был очень высокий. И успехов в войне у нас было достаточно много, и если бы, конечно, не большевистский переворот, то первая мировая окончилась бы победой коалиции, но она и так окончилась победой Антанты, а Россия оказалась выключенной из этой части, что в конечном итоге привело ко второй мировой войне через 20 лет… 
Так вот, продолжаю. Вторая Отечественная война всколыхнула, конечно, всё общество, все ожидали быстрой победы. Победы быстрой не получилось. И я до сих пор удивляюсь, каким образом в войне Советский Союз, не имея очень мощных современных вооружений (в это время у нас только был создан танк Т-34, были только созданы современные самолёты П-2, Як-3 и Ла-5, тяжелых бомбардировщиков у нас вообще не было, они были тихоходные ТБ-3), как страна вступила в войну, не имея продовольствия, не имея топлива для населения и не имея одежды для населения. Выстояли! 

Учеба в техникуме прекратилась в октябре месяце, я вернулся на свою родину, наш знаменитый Переславль-Залесский – совместная родина, — показывает Юрий Дмитриевич рукой на супругу. — Вы, наверное, этот город знаете: это знаменитый город, старинный, он по возрасту равен Москве и даже старее Москвы. Создавал его тот же самый Юрий Долгорукий. У нас в городе сохранился даже храм – Спасо-Преображенский собор, ему возраст 800 лет. Он является одним из элементов Золотого кольца. 
Ну а дальше Отечественная война пошла. Я приехал после техникума в октябре в Переславль, и мы ожидали со дня на день падения Москвы. Город Переславль имел знаменитую фабрику – единственная, пожалуй, фабрика, которая создавала киноплёнку, фабрика №5. Она была создана в 30-м году, когда создавалась советская кинопромышленность. Ну и вот, эту и другие фабрики начали эвакуировать. В ноябре всех рабочих распустили, и мы стали ожидать дальнейших событий. 6 декабря началось контрнаступление под Москвой. Немцы были разбиты и отведены от границ Москвы примерно на 200 км. Но Смоленск не был освобождён – сил не хватило. Вам известно, что Ленинград в это время в глубокой блокаде был. Ленинград остался без продовольствия, без топлива и, как говорится, без еды. Но Москва была освобождена, уже была граница отодвинута от Москвы. Фабрику №5 начали восстанавливать, и 26 декабря я поступил на работу в гараж фабрики №5 учеником слесаря. Мне было это легко, потому что слесарное дело нам хорошо дали в техникуме – и теоретически, и практически. Да, мы учились слесарить. Я до сих пор сейчас – не хвастаюсь – могу сделать абсолютно вручную кубик, с абсолютной точностью – с точностью измерительных приборов, с точностью до сотых миллиметра. Могу сделать круглый вал, не на токарном станке, а вручную, тоже с такой же точностью. Вот так нас подготовили в техникуме к слесарному делу. И при этом мне повезло: меня определили к хорошему мастеру – к Сергею Александровичу Малинину. Он занимался ремонтом двигателей. В те времена были всего-навсего две машины: это машина ГАЗ-АА — знаменитая полуторка — и ЗИС-5. больше у нас машин не было. И вот я начал заниматься ремонтом двигателей этих автомобилей. Ну и попутно другими делами занимался. 
В мае Сергей Александрович был взят в армию, и я, шестнадцатилетний паренёк, стал единственным человеком в гараже, который ремонтировал двигатели. Представьте: 16 лет. И так я в гараже работал примерно год. 
В январе 43-го года мне пришла повестка, и меня взяли в армию. Работа в гараже мне очень помогла потом. Ну, видимо, уже власти стали подумывать о молодёжи. 

Нас призвали в то время, 18 января 43-го года, в этот день по радио сказали, что была прорвана блокада. Мы были в это время в военном призывном пункте. И вот этой команде нашей, которая была из деревень Переславских, повезло: нас призвали всех в авиацию, в истребительную авиацию, в систему ПВО. И непосредственно сразу же привезли в часть, а учитывая, что я связан был с автомобилями и каким-то образом техникой владел, то меня сразу же определили в автороту. И я в течение всей армейской жизни занимался автомобилями. Я был автомобилистом в своём знаменитом БАО 788 – батальоне аэродромного обслуживания. 

Моё участие было весьма скромным. В это время бурное развитие авиации шло, без авиации победить было невозможно. Создавалось огромное количество авиационных армий разного рода. Мне было в это время 17 с половиной лет. Вот с 17,5 лет я в системе БАО служил в армии. Кстати говоря, лётчики были точно такие же ребята, 17 лет. Кто-то на земле обслуживал, кто-то летал в воздухе, на «яках», которые были у нас в авиационном полку. Подготовка у них была такая, шутили: «взлёт-посадка», полгода – и в авиационную часть. 

С 43-го года по современным данным господство в воздухе было уже за советской армией. Ну и получилось так, что нас призвали в Вологду, а через 2 месяца пришёл приказ. А в это время как раз 2 февраля закончилась Сталинградская битва, армия Паулюса капитулировала, и советские войска уже шли на восток. В феврале месяце был занят Харьков. Кстати говоря, печально, что Харьков – советский город, и вот уничтожили статую Ленина. Очень печальное явление, фашизм практически в Украину пришёл снова. Советская армия изгнала его в 43-году, освободила Украину почти полностью, и в то же время снова пришёл фашизм. Печально.
В марте месяце из Вологды прямо целиком батальоном по приказу нас передислоцировали в район Харькова.

Ну, вы знаете, что в конце октября был приказ и Советская Армия (в то время Красная Армия) принимала опять российские знаки отличия, были введены погоны. Ну а поскольку я был ортодокс коммунистический, так нас воспитывали, погоны я не воспринял. Часть офицеров тоже не восприняла погоны. В частности, наш командир батальона – майор Малов – он тоже не воспринял погоны. А часть офицеров восприняли и были горды, что они золотые погоны носили снова. Ну и так погоны я не любил в течение всего времени. И сейчас не люблю этот атрибут, хотя я – российский патриот.
Ну и вот мы таким образом, в течение всего лета 43-го года, летчики летали и регулярно разгоняли немецкие самолеты. Регулярно, каждый день на станции, на объекты военные летали немецкие самолеты, их были буквально сотни самолетов. Летчики поднимались и разгоняли эти самолеты. Потом я прочитал заметки Конева – Ивана Степановича Конева – роль реакции в это время, при подготовке Курской битвы. Он сказал: «Не так важно было сбить немцев, важно было разогнать их, чтобы они бросили бомбу куда угодно, в поле, и коммуникации не пострадали». В это время по железным дорогам везли огромное количество техники, и все устанавливалось на Курскую дугу. Нам на политзанятиях всегда эту Курскую дугу показывали. А мы жили недалеко, в вагончике.
Регулярно в 9 часов при закате солнца бомбили аэродром, как по заказу. А к утру аэродромная рота выезжала с тракторами, поле закатывали, а летчики уже сидели в самолетах, они сидели так и ночью, прожекторы были на местах, тоже могли летать. Прожекторы посадочные были и дежурили все время, круглосуточно дежурили на самолетах. Кстати, самолеты не страдали, как ни странно, потерь самолетов-истребителей не было. Бомбы падали, взрывались, поле закатывали к утру и снова полеты были. Днем они уже летали на объекты немцев. Их разгоняли. Вот так прошел май, июнь…
— Что значит «разгоняли»?
— Не допускали к месту, куда они должны прилететь, к станции, и они бросали бомбы беспорядочно и улетали обратно на свою базу. Строгий строй бомбардировщиков – рассеять их, чтобы не было массированного удара. Эта задача выполнялась.
И мы все время дожидались, как будут развиваться события на Курской дуге. Удержим летний фронт или не удержим? Как известно, мы фронт в 41 году не удержали, немцы подошли к Москве. 

Так, я был участником большой войны. Вы знаете, что под ружьём стояло примерно 20-30 млн. человек, разные области: одни непосредственно на фронте, другие на обороне, третьи занимались восстановлением техники и т.д. Я был только лишь маленькой крупинкой, которая выполняла задачу: я ремонтировал автомобили. Мои ребята, приятели, они дежурили на аэродроме – заправляли самолёты бензином, маслом. Примерно вот такая работа. Лётчики сидели в кабинах и дожидались взлёта. Прожектористы около своих машин дожидались ночных полётов, включали прожекторы. Это каждодневная работа была. Лётчиков и себя нужно было кормить, работали кухни. Нужно каким-то образом мыть людей – работали бани, хоть примитивные, но работали. Вот эта работа, обычная житейская работа в полевых условиях. И это была каждодневная работа. Утром нам регулярно давали политинформацию. Вот что ни говори, всего хватало. Из Москвы получали последние известия, нам тут же размножали и нам давали понять, как выглядел фронт. 

Два месяца было полное спокойствие, шли бои местного значения каждый день. И мы дожидались, выстоит фронт или не выстоит. И вот, 5 июля 43-го года утром, 4 часа утра, вдруг – гул: такого количества самолетов я никогда не видел и не увижу, наверное. Всё небо было застлано самолётами – не немцами, а нашими, из тыла летели П-2 и штурмовики Ил-2. Штурмовики летели группами, прямо летели полками, по 40-50 машин группами, непрерывно совершенно. И через минут 15-20 самолёты возвращаются. Мы уже считали: летела группа самолётов, возвращались самолёты, рядышком – 100 км, подумаешь, тут, рядышком. Так вот, самолёты были уже вне строя, самолётов уже не хватало, не 50, а, допустим, 45 было. А потом несколько летели – костыляли, склонившись на бок, летели эти самые «илы» и П-2, подбитые. Ну, мы тоже поняли: началась Курская битва. 

Каждый день сообщение: «немцы продвинулись на 2 км в северном направлении, на 3 км в южном направлении», «немцы продвинулись на 5 км в северном направлении, на южном направлении, идёт ожесточённая борьба», «немцы продвинулись на 30 км там, а там – на 2 км» и так далее. Ну, думаю, как же будут дальше развиваться события? Боимся…

О знаменитом Прохоровском сражении, о котором потом много говорилось, в то время почему-то я не знал, и нам не рассказали. Это танковое сражение под Прохоровкой, в сотне километров от нашего аэродрома. Но, так или иначе, неожиданно для нас объявляют: 5 августа, ровно через месяц наши войска перешли в контрнаступление, и были освобождены Белгород и Орёл. И в это время был объявлен первый победный салют в Москве. Ну, у нас салюта не было, мы просто-напросто… Мы имели большое количество оружия и боеприпасов неучтённых. У каждого водителя в кабине карабин был, а у нас в мастерской висел даже немецкий пулемёт. От немецкого пулемёта у нас не было ленты, и мы, забавляясь иногда, вставляли патроны и стреляли, конечно… Ну, ребятишки, мы оставались ребятишками. Ну и, конечно, карабины были. Началась, конечно, стрельба, праздничная стрельба. 

А дальше уже объявили о наступлении Красной Армии. Началось контрнаступление. Оно развивалось стремительно, 2 сентября был занят Харьков. А в это время мы уже стояли в районе Валуя, под Курском, недалеко от Курска. Приказ: всей авиационной дивизии перебазироваться в Харьков. Ну, раз перебазироваться, всё на машины погрузили и своим ходом отправились в Харьков. 2 сентября мы появились в освобождённом Харькове. А полки расположились на аэродромах около Харькова, около Краснограда и в пригородах Донбасса. И дальше продолжалась обычная такая авиационная работа: лётчики летали, охраняли небо, а мы обслуживали. Кстати говоря, чтобы обслужить сейчас одного космонавта, который летит «туда», требуется, по крайней мере, тысяча-полторы человек обслуги. Ну, там было поменьше. Но обслуга была большая, что делать, авиация нужна была. Без авиации мы в бою не выиграли бы. Мы уже в это время господствовали в воздухе. После 43-го немцев я уже больше не видел.

Наш батальон перезимовал в Харькове. В январе или феврале 44-го года был написан новый гимн (до этого был Интернационал – «вставай, проклятьем заклеймённый…»), этот гимн написал Сергей Михалков, и Александр Александров музыку написал. Мы учили новый российский гимн. К погонам у меня отношение продолжало быть отрицательным, и, если можно было, я погоны не носил, чем нарушал дисциплинарный устав. Кстати говоря, в отношении дисциплины замечу, особенно про киношников: когда показывают кино про Отечественную войну, показывают таких разухабистых солдат, обязательно расшвыряны воротнички и папироса блестит, сбоку приплюснутой… Так вот, советский солдат никогда не имел права носить расстёгнутый воротничок. Это было нарушением формы, никоим образом ни один солдат, ни один офицер расстегнутый ворот не носил, даже в самой-самой домашней обстановке. Новая форма, как известно, была введена, был отложной воротничок, два нагрудных карманчика, а ввели старую русскую форму: стоячий воротничок и гимнастёрка для солдат без карманчиков. Я был страшно обозлён на эту дискриминацию, у офицеров кармашки были. Поэтому солдату документы положить было некуда. И одновременно мундиры были парадные введены – по типу старорусской армии. 

44-й год шёл, нас весной перевели в Кременчуг – полк перевели и батальон, соответственно. А потом часть этого батальона перевели в Полтаву. Работа была та же самая: лётчики летали, сидели в кабинах и ожидали полёта. Была проведена над немцами одна классическая операция. Сейчас о ней вспоминают историки. Как известно, в то время у нас была тесная коалиция: Англия, Франция (Франция не воевала, она только сопротивлялась), Соединённые Штаты и Советский Союз. Была договорённость. В это время уже был открыт второй фронт в 44-м году, 6 июня – во Франции. Италия была выключена из войны. На части территории Италии были американские бомбардировщики В-26 — это одни из лучших бомбардировщиков второй мировой войны. И была договорённость с правительством, что американцы летят через Германию, бомбят города Германии, садятся в Полтаве – им выделено было место в Полтаве – на полтавский аэродром, там, где наши истребители стояли. Потом они заряжают самолёт бомбами, топливом и летят обратно в Италию. И попутно тоже бомбят Германию. Вот такой мост был организован авиационный – один из элементов тактики разгрома немцев. В один из дней немцы организовали хорошую разведку, определили время перелётов и организовали уничтожение целой дивизии этих летающих крепостей. К вечеру они налетели, поставили так называемые фонари (это на парашютиках, я не знаю, содержали они, наверное, фосфор или термит, ярчайший свет) и стало светло как днём. Ударили по зениткам, которые охраняли, ударили по нашим самолётам, которые стояли, подавили, самолёты не могли взлететь. И начали «утюжить» американские крепости. К утру вся дивизия крепостей (штук 50) была уничтожена. В то время у меня знания по экономике, по миру были сравнительно маленькие, и мы очень сожалели о гибели этой целой дивизии самолётов. 

Из маленьких городов меня поразило Касторное. Мы оставались в Запорожье. Я был в это время младшим сержантом, а мой приятель – Валька Архипов – мой лучший приятель, он был просто водитель, звания он не имел. Замком взвода Лазарев (он старослужащим считался, в возрасте порядка 35 лет, нам-то 18 лет, а ему – 35, в два раза больше) поручил мне назначить дежурного. А мы жили в бараках, автомобили стояли рядом с бараками. Жили недалеко от аэродрома, самолеты стояли на аэродроме, всё было разрушено. Там ещё была вышка парашютная – она лежала на боку. Коробки стояли – сейчас и коробок не было, до этого военный городок был. И офицеры тут жили в бараках, комнатки выделялись, и мы жили. Ну вот, Лазарев сказал назначить дежурных, даже не часового. Это было 8-го числа, 8 мая. Кстати, нас научили так: по имени мы не имели права называть друг друга, нас отучили, только по фамилии. Потом я в ВУЗе учился и порядок этот сохранял, я старостой бессменным был и обращался к людям не по имени, а по фамилии. Потом только переучился. Ну и говорю, мол, Архипов, будете дежурным сегодня. Он надулся: – Не пойду дежурить. – Нет, – говорю, – пойдёшь. Он: – Всё равно не пойду. Ну, тут Лазарев вступился: – Ладно, идите, ничего не будет. И ему повезло: он первый получил извещение о капитуляции немецкой армии. Все люди выскочили, все были вооружены до зубов, и началась абсолютная беспорядочная стрельба – боевыми, не холостыми – патронами. У всех были автоматы, карабины. Из пушек, верно, не стреляли: пушки у нас не было. Так встретили Победу. 
Потом, на утро уже началась полная свобода: ни о каких полётах, ни о каком дежурстве не было и речи. А вот распития напитков не было. Я повёз офицеров в город – в Запорожье, в 30 км. Там были их знакомые, я, поскольку деление было – офицеры и я, солдат – просто присутствовал. Водку я не пил. Кстати говоря, водку нам всегда давали – на праздники, 100 г. Курево нам давали – положено. Я не курил и не пил. И вот таким образом встретили победу. Стала полная свобода, стали ждать дальнейших событий, демобилизации армии. А вот демобилизация получалась плохо. 
В августе 45-го года пришел приказ демобилизовать по 24-й год включительно. 25-й, 26-й оставались в армии. И мы, уже 20-летние ребята, оставались служить в этом Запорожье. В мае месяце как раз поступили спидфайры – английские самолёты. Они очень похожи на Як-3, но Як-3 были брезентовые, перкалевые и выкрашены краской. И все «Яки» были деревянные, был только двигатель железный, ну, не железный, а алюминиевый и с железным коленчатым валом. А вот спидфайр был полностью металлический. Он примерно те же характеристики имел, что и Як-3, на уровне 700 км/ч скорость самолёта была. Какую службу они сослужили? Никакую. Они свой срок отслужили. Если вы немножко знаете авиационную или автомобильную технику, они летали на бензине Б-100. Бензин мы получали из Англии в круглых баллончиках по 20 л. Потом эти баллончики использовались под разные надобности. Ну а поскольку получать бензин из Англии было не очень хорошо, мы, авиационные инженеры (в то время я был не очень авиационный инженер), перевели на российский бензин, добавили так называемый тетраэтиловый свинец для повышения цетанового числа. И самолёты стали летать на Б-78. И так они летали до 48-го года. Они были новенькими, списанными. И в это время началась эра реактивной авиации. Реактивная авиация особенно меня не застала. Всё, на этом кончилось, все ребята стали дожидаться демобилизации. Объявили о демобилизации в марте 50-го года. К этому времени прошло 7 лет и 3 месяца. В апреле нам выдали документы и посадили на телячьи поезда – телячьи теплушки. Как на службу, так и со службы нас везли тоже не в пассажирских поездах. 

18 апреля 1950 года я приехал в Переславль. 20 апреля я уже учился в вечерней заочной школе. Учиться я очень хотел. Я поступил в 9 класс заочной школы. Какое правило было: в вечернюю школу нужно было ходить каждый день, а в заочную можно было и не ходить, нужно было приходить сдавать зачёты. Мне сказали, примем тебя в 9-й класс, но все зачеты за 9-й класс сдадите в течение месяца до экзаменов. Один месяц остался мне.

Я отучился 1 год, а так бы программу за 2 года проходил. В течение месяца я сдал все зачеты – по физике, по математике, по русскому языку, по истории. Нам в техникуме не давали органическую химию. За неделю я органическую химию выучил, она мне понравилась. Неорганическую я знал.
Ну а потом было лето. Осенью 50-го года я изволил познакомиться вот с этой, — улыбаясь, Юрий Дмитриевич показал на сидящую рядом жену. — Она пригласила меня на день рождения приятеля Вадима Зорина (он в группе был со мной). День рождения его был 28 ноября. Благополучно уже и очень удачно мы вместе уже сосуществуем 63 года.
Так или иначе, перешел в 10 класс, сдал экзамены. Перелистывая справочники, наткнулся на МВТУ. МВТУ – это Московское Высшее Техническое Училище им. Баумана. Я, получив аттестат, отправился в Москву в МВТУ. Безо всяких усилий сдал экзамены, и меня взяли студентом на факультет тепловых и гидравлических машин, на специальность «Паровые поршневые машины». В то время решили восстановить паровые поршневые машины. Сейчас их нет, это старые паровозы, электростанции работали на поршневых машинах, это были тихоходы, корабли ещё плавали на поршневых машинах по реке, мы практику проходили на этих машинах.
Ну и вот так благополучно через 6 лет я закончил МВТУ. В МВТУ параллельно было военное училище, танковое, и мы прошли параллельно танковое училище. Присвоили нам маленькое военное звание – младшего лейтенанта. Ну а поскольку мы были инженерами, то определялись как младшие инженеры-лейтенанты. Потом через несколько лет мне ещё звёздочку дали. Так что я сейчас пребываю далеко-далеко в отставке – инженер-лейтенант танковых войск.

МВТУ я закончил, мы были уже женаты, уже дочка была, она родилась в период учёбы. Детки получились хорошие, могу ими гордиться. Деток трое. 
Вот так благополучно шло. В то время меня распределили на турбинный завод. И я 53 года проработал, занимаясь одним и тем же делом: проектированием, расчетом отопительно-паровых турбин, а потом – газовых турбин. Так что моя лепта в паровые и газовые турбины довольно значительна, хотя моё имя нигде не числится, потому что числится только большой начальник. Большим начальником я никогда не был, и я не сожалею об этом. С ребятами, с которыми учился, у меня до сих пор тесная связь. Ездим и переписываемся. Они, кстати говоря, все кандидаты и доктора наук.
Даже сейчас я не сижу без работы. Меня нашёл один товарищ, который занимается маленькими паровыми турбинами, и пригласил работать. 
Моё военное время – это капелька, войны 2 года, армия – 7 лет, если включить ещё сборы военные во время ВУЗа – 2 сбора. Армия у меня занимает из 70 лет работ всего-навсего 10%, а 90% – обычная работа по проектированию турбин, на одном и том же стуле. Всё.

Это между делом: нас уже остаётся очень мало. У меня приятель – Рагагин – он постарше меня, 20-го года рождения. Вот он – настоящий герой. Он – участник и войны с немцами, и войны с японцами. Он – артиллерист, наводчик, командир орудия – 152 мм гаубицы, и он из этой гаубицы подбил танк, за что получил орден Красной Звезды. Вот настоящий герой. Другой герой – тоже домашний приятель – Кузнецов Николай Константинович. Вот он – настоящий герой, он как раз участник знаменитого Прохоровского сражения. Он имел две «Славы», им гордиться можно. Он покойный ныне уже. Он почти Герой Советского Союза, в настоящем пекле был. Я особо не сожалею, что я в пекле не был. Но, так или иначе, какая-то лепта вложена. Таких людей были тысячи. Так что ничего такого знаменитого в моей жизни нет.

– Расскажите про себя, вы же были совсем юная, — обратились мы к супруге Юрия Дмитриевича.
– А что основное рассказать вам? 10 лет мне было.
– Что Вы помните?
– Ну, что я могу вспомнить… Во-первых, война началась, я была в пионерском лагере. Приехала ко мне мама и рассказала, что началась война. Как сейчас помню. Все, конечно, мы заволновались, дети… Немного погодя мы приехали уже из лагерей, увидели город наш, который неузнаваем был: все окна были заклеены бумажками, для того чтобы во время бомбёжки стекла не летели. Короче говоря, война нас застала врасплох. Что сказать, тяжелые были годы, отца у меня не было, умер очень рано – в 37-м году, меня воспитывала мама, которая не имела специального образования, работала в детском саду поваром. Годы были очень тяжелые в войну. Можно сказать, голодные, тяжелые, холодные. Раздетые мы были все, потому что всё это внезапно началось, войны мы никто не ожидали. Я училась тогда в 4-м классе, наверное. Сразу же начался голод, потому что народ был не подготовлен, и, как говорится, жили только на своих огородах, выращивали картошку, помидоры, огурцы. Только на этом и жили. Гнали смоленских коров, у нас напротив стадион был, всех их этот стадион и кормил травой. Частично нам перепадали зарезанные коровы, которые уже не в силах ходить, ну, немножко мяска в это время перепадало. Но, в основном, всю войну мы голодали, карточная система была, получали по 200 грамм хлеба, причем, не хлеба, а овсяные шкурки, мешанные вот такой мелкой картошкой, которая только «ноздрями» в этом хлебе была. И вот на этих 200 граммах хлеба мы и росли. Причем, стояли в очереди, спали ночами в этих магазинах на полках, на которых разгружался этот хлеб. Война была очень тяжела для нас. Много мы пережили, учились тяжело, голодные, но всё же ходили в школу. Ни одеть, ни обуть – ничего не было, ходили по два, по три дня по деревням, сменили всё, что у нас было… Не знаю, нужно ли это говорить… Сменили всё, что только можно было, а мы сидели на одной-двух картошинах, которые мама из обмена привозила, из деревень, и вот таким путём тяжёлым мы прожили всю войну. И всё же учились. Ну, наши учителя – то же самое, ходили в бурках, сами шили. Весной ходили на поля деревенские, копали картошку замороженную, из неё пекли оладушки. Вот на этом и жили… Даже не знаешь, на чём мы жили, наверное, на своей вере, что когда-нибудь закончится эта война. Ну, закончив 8 классов (не было ещё 15 лет), я поступила пионервожатой в детские пионерские лагеря. И вот с тех пор я в течение 8 лет работала всё время — лето в лагерях пионерских, а зиму я работала в школе. Народ был совсем другой в то время, доброжелательный, понимающий…
Через 2 года примерно всё же решила прийти в педагогический техникум, который у нас был в Переславле. Я закончила 2 курса, мама получала очень мало, воспитывала одна меня, мне не удавался русский язык, и я не получала стипендию. И мне пришлось идти обратно работать. Меня тут же обратно взяли, потому что как-то везло мне в работе, меня слушали ребята, была прекрасная дисциплина. Вот меня после этого взяли в среднюю школу – ленинскую. Эта самая была большая школа, самая хорошая. В ней я проработала несколько лет, так же пионервожатой и так же вела уроки физкультуры, не имея специального образования. Ну, потом вот с мужем познакомилась в этой же школе. Мне пришлось вечернюю школу закончить, получить образование среднее.
– Сколько Вам было лет?
– А вот сколько, считай… 22 года. Я замуж вышла 23-х лет. Вот в этой школе мы с ним познакомились, где я работала. В общем, вы знаете, как-то удачно получилась, что и нравилось мне, и дети меня понимали, и я любила эту работу, и самое главное, что меня ребята уважали, и была прекрасная дисциплина. Ну а потом вот мы с Юрой познакомились в этой вечерней школе. Он как раз приехал… всё, что он вам говорил – всё правда, то, что он – как энциклопедия, в основном потому что у него прекраснейшая память. Учился всё время на пятёрки, и в школах, и в институте всё время на повышенную стипендию. Потом он закончил 10 классов и хотел идти в Ярославский педагогический институт, а ввиду того, что я видела, насколько он способный (мы уже близко были, ну, не близко, а дружили, замуж, жениться), я говорю: «Знаешь, Юра, ну что ты в педагогический пойдёшь? Знания у тебя прекрасные, поступай в Москве в какой-нибудь институт, в институт им. Баумана». Вот это он опустил тоже, не сказал. А хотел он в педагогический институт поступать. И он, по моему совету, поступил в этот институт, успешно отучился. Я ему помогала, но ещё не женаты мы были. Вообще, у нас в то время молодёжь совершенно была другая. Были какие-то вообще совсем другие люди в те годы. Я работала в школе как раз, помогала ему, посылала ему все годы по 200 рублей в месяц, потому что я получала хорошую зарплату. Но мы были не муж и жена, вот так. Ну а потом он всё же закончил этот институт, а на 3-м курсе мы с ним расписались. В 25 лет я родила вот эту дочку, Ирину, которая у нас сейчас доцентом в институте работает. Прожили мы неплохо, муж у меня неплохой, 63 года прожить вместе, никогда не разводились, ссориться – бывало немножко. Прожили 63 года, это большое дело. Ну а потом он закончил вот этот институт и нас направили сюда, в Свердловск. Это был 57 год. Ну, приехали мы, конечно… Тяжело было всегда, но ввиду того, что мы труженики, мы как-то управлялись. Растили всех детей нормально, дети все были отличники, обе девочки музыкальные школы закончили. Но когда все дети определились в школу, я закончила техникум энергетический, 3 года работая и учась. Я пошла на завод Калинина после окончания учёбы. Купили сад, в саду много выращивала. Вот сейчас мне 85 лет, и я до сего времени тружусь с утра и до вечера, я не могу не трудиться, поэтому труд, я считаю, это самое главное, что есть в человеке, если он к этому стремится, а не бездельничает. Было много интересного, много и тяжелого, но жизнь уже прожита. Только я одно скажу: чтобы нормально прожить, нужно очень много трудиться. Так что спасибо Богу, что вот так вот жизнь прожита. А войну прожили очень тяжело. Подчас, на одной картошине в день жили. И бомбили нас, и самолёты постоянно через наш город летали, и стёкла выбивались, и чего только не было. Всё видели, все трудности войны видели. Но самая главная тяжесть была – это были мы голодные. В армии хоть кормили каким-то путём, а мы были голодные.
– Чего Вы больше всего боялись?
– Знаете, наверное, ничего мы не боялись, мы были уже закалённые. Мы боялись только войны и желали только, чтобы скорее кончилась война. Все одинаково жили, все были голодные и ходили еле-еле, и ждали только окончания войны. Представьте себе: на одной картошине прожить и на 200 граммах хлеба, который – одна картошка и шелуха от овса. Вот какой мы хлеб ели.
– Как вы одевались, откуда всё это было?
– Зимой бурки шили из ваты, стегали эти бурки, причём, наши учителя даже в школах так ходили. Позднее из фетра шили, а мы – из ваты, сами стегали, верх и низ, а летом босиком, в лаптях ходили. Была радость, когда в полях стали немножко картошку сажать. Был народ совершенно другой.

Надо всегда честно, добросовестно трудиться, ни на кого не надеяться. Будете трудиться, никогда не будете брезговать любой работой – будете жить всегда лучше, чем другой. Трудиться, трудиться и трудиться.

Это была удивительно энергичная пара. Юрий Дмитриевич, действительно, был большой энциклопедией, успевая еще задавать мне вопросы по физике и электричеству. Его супруга читала нам на кухне свои стихи, а он с мальчишеским задором дразнил старую сварливую пушистую кошку и громко и заразительно смеялся над ее реакцией.

Вернуться к разделу