Федорова Линда Эдуардовна

Федорова Линда Эдуардовна

В 1940 году я закончила 10 классов в городе Бежецк и поехала в Ленинград поступать в педагогический институт, — рассказывает Линда Эдуардовна. — И поступила. В 1941 мы должны были как раз сдавать последний экзамен за первый курс, и тут началась война. Конечно, сразу такая паника, но откровенно никто не думал тогда, что война так надолго затянется. Конечно, я хотела домой, к маме, но уехать с вокзала тогда уже невозможно было. Потому что в те первые дни самым главным для всех было – вывезти детей из Ленинграда. Все вокзалы, все поезда были только для того чтобы вывезти детей, потому что каждый знал, раз началась война будут бомбить и Ленинград и будут бомбить Москву. Детские сады, школьников, малышей с родителями отправляли в основном на Валдай и в бывшие пионерские лагеря Ленинградской области, чтобы только спасти детей. Поэтому выехать из Ленинграда было невозможно обычному населению. Но, конечно, никто тогда не думал, что Валдай то скорее немцы возьмут, чем Ленинград. Многие вернулись. 


Мы – студенты тогда сдавали последний экзамен, сдали, и нас сразу в военкоматы. Мы разносили повестки и санинструктора работали, подготовки шли. Настроение было тяжелое, тревожное и в то же время все равно было настроение, что мы победим, никто не думал, что война так надолго. 


Сразу нас потом на окопы стали забирать, на работы. Целый месяц нас не бомбили, не подпускали к Ленинграду, была сильная защита. Мы слышали, что Москву бомбят, а нас нет. Самая большая бомбежка началась уже в сентябре месяце, в день по девять, по десять воздушных тревог. Одна закончится, немного погодя опять вторая. Бомбили с Финского залива и из Финляндии, страшно было, откровенно говоря. Горели. 


Мы, конечно, уже разъехались кто-куда, никакой учебы, конечно, уже не было. Я тогда поступила на работу в трамвайный парк Леонова на Васильевском острове. Напротив него когда-то был институт картографии, там сделали морской госпиталь. И вот его так бомбили…. Видно, шпионов все-таки было очень много, хоть и ловили их. Во время бомбежки только и видно как то из окна, то с крыши подавали сигналы. Самое страшное, конечно, было, когда начали гореть Бадаевские склады. А мы студенты что, у нас запасов совсем никаких не было, жили в основном, как столовая накормит, работали, то, что получали по карточкам, отдавали матерям с детьми. И вот после того, как сгорели склады, начался голод. Все встало, голод, топлива нет, воды нет, электричества нет, ничего не работало, трамваи не ходили, 125 грамм хлеб, — страшное время было. Откровенно страшное.


В феврале месяце 1942 года военно-морская школа набирала радистов. Мы пешком пошли на Крестовский остров, ноги, конечно, у нас уже были опухшие, никакой транспорт не ходил. И там нас даже проверять не стали: на ногах стоим, говорить еще как-то можем, и нас приняли в школу радистов. Только начали учить морзянку, там уже питание немножко стало лучше, какой-то супик нам подавали горячий. Через месяц мне уже совсем стало плохо, в госпиталь меня положили. Лекарств тоже уже не было. Единственное лекарство – отвар пихты, сосны, елки. Только им и спасались.


Три месяца я отучилась в этой школе, радист третьего класса. Немецкую морзянку мы брать не могли, у нас способностей еще таких не было, навыков не было. А вот финнов мы хорошо ловили. У них тоже подготовка плохая была. После окончания школы отправили нас на Карельский перешеек, в Ольгино, и мы ловили радистов, принимали радиограммы и подчинялись прямо ленинградскому фронту, отдельный радиодивизион. Сидели тихонько, все гражданское население оттуда было эвакуировано, Карельский перешеек бомбили мало. Летом 42-го пришел приказ Сталина, чтобы все национальности перевести в свои национальные армии. А я по происхождению эстонка, родители у меня эстонцы. И вот тогда с Карельского перешейка меня должны были перебросить снова в Ленинград, только мы туда собрались, сообщили, что эстонская армия уже ушла. А тогда уже была на Ладоге Дорога жизни, там нам сообщили, что еще одна эстонская армия находится под г. Камышловом, в Еланских лагерях. И тогда наша группа, нас человек 200 эстонцев собрали со всех фронтов, отправилась по Дороге жизни. И вот мы Ладогу переходили ночью пешком. Это не забыть, как мы переходили, детей везли. В Ленинград везли продукты, а из Ленинграда полуживых людей. Очень страшно было тогда. 


Когда мы Ладогу перешли нас, конечно, и накормили, в эшелон и на Урал. Только мы переехали и прорвали блокаду Ленинграда. Это был уже 43 год. Доехали до Тихвина, и вот вы знаете, остановились на перроне и увидели, что там бегает собака. Самая обыкновенная собака. И весь эшелон вышел посмотреть на эту собаку. Потому что в Ленинграде не было уже ни кошек, ни собак, все было съедено. А тут свободно собака бегает по путям, для нас это было уже дико. В эшелоне нас кормили уже хорошо, воблу в основном давали.


А у меня маму и сестер с заводом эвакуировали в Сибирь, на Урал, от тети пришло письмо, что гонят скот за Волгу, и больше я ничего не знала. И вот мы приехали в Свердловск. Я вышла из эшелона. У меня был адрес «Свердловск – 11», я подумала, что это одиннадцатый рабочий поселок. Вышла из вагона, спрашиваю куда это, как добраться. Сказали, что Уралмаш, я долго искала. Это был самый дальний барак. Дверь мне открыла младшая сестра, рассказала, что средняя сестра работает на заводе, а мама лежит в больнице. Я все же очень хотела маму увидеть, пошли мы с сестрой в больницу, мама была в очень тяжелом состоянии, сильнейшая дистрофия, еле-еле по стеночке передвигалась. Ну я решила, что пока эшелон стоит, а у меня там какие-то вещи хоть были, дойти с сестрой, отдать ей вещи все. Пришли на вокзал, а эшелон наш, оказывается, ушел. В запасник пришла, сижу и вдруг слышу эстонскую речь, оказалось служащие из запасного эстонского полка, они меня с собой и забрали. Привезли в полк. Через два дня меня увезли на пополнение в Великие Луки. 
Только подошли на подмогу, нам говорят, что гарнизон Великих Лук сдался с большими потерями и части идут дальше. И не побывав в бою, мы попали во второй эшелон пополнением. Пришло еще пополнение узбеков и сибиряков. 


Должны были идти в наступление в январе 1945, и у нас весь полк одновременно заболел гриппом. У всех температура 40, никто встать не может, вся дивизия слегла. Это, конечно, какое-то вредительство было. Это было в Новый год, мы даже головы поднять не могли. Лечили нас хинином. Через три дня как-то отошли. 


С пополнением мы пошли по Белоруссии. Все разрушено, никаких домов, одни трубы торчат. Потом нас объединили с эстонской частью и отправили освобождать Эстонию. И с этой частью я дошла до Нарвы. Работала радистом везде, всегда в роте связи, всегда при штабе, держали связь с батальонами. Под Нарвой, в болотах я схватила большую малярию. Положили меня в госпиталь. Оттуда демобилизовали сначала в Сухуми к тете, а потом уже в Свердловск. Здесь меня и застала уже Победа. Об учебе уже и речи не шло, собирали 9-ти месячные курсы бухгалтеров. Отучилась и 32 года проработала бухгалтером.

Вернуться к разделу