Денисова Зоя Андреевна

Денисова Зоя Андреевна

- Я в 1941 году как раз закончила школу медсестер. 16-го июня мы сдали историю. 22-го я выехала из Асбеста в Ирбит, и меня направили в детскую консультацию, она мне не нравилась еще на практике. А в Ирбите фельдшерско-акушерская школа была, медиков там своих полно. Но все равно пришлось там поработать.

Когда узнали о войне, мы с подругой сразу в военкомат пошли, мне было 16 лет, только в декабре 17 исполнилось, а ей уже было 17. Повестки нам не давали по возрасту. Вот ходили, надоедали-надоедали, потом дали повестки. Нас направили в госпиталь. Госпиталь формировался только, еще не работал. Ну вот я начала в этом госпитале работать, и всю войну я проработала в нем, до 1943 года мы находились в Ирбите. 

В 1943 году выехали на фронт, — Зоя Андреевна вдруг опустила свои добрые глаза в пол и закусила нижнюю губу. В комнате повисла пауза…

- Что побудило пойти в военкомат девчонку 16-ти лет?

- Патриотизм! – с недоумением к вопросу рассмеялась она.
У шестнадцатилетних то… — крутила пальцем у своего виска Зоя Андреевна. — Сейчас бы я не пошла в это пекло.

В 1943 мы выехали, приехали в Ельню, — дрогнул ее голос, — она была сильно разбита. Разгрузили нас под открытым небом ночью, там шел дождь. Укрылись матрацами, они промокли. Утром нам не разрешали еще занимать землянки, войска отошли немного, ну мы так день скитались, потом разрешили сарай занять. Там былое какое-то подобие нар. Позже разрешили занимать землянки, пошли искать эти землянки. 

Жили в землянках, госпиталь развернули, сделали щитовые домики, вот в этом же сарае поместили раненых. Там еще несколько было частных домов, в частных домах тоже раненых принимали. Потом уже мы переехали в Польшу. Ну в Польше там, конечно, не так было разбито, мы нормально жили в домах. Стояли в местечке Хорощ. Потом переехали в город Торн, тоже польский город и там уже до конца войны находились. Там уже не такие бои были, бомбили, но редко. Ну и вот до конца войны я проработала в госпитале. 
Больше всего запомнилась вот жизнь в землянках, бесконечные самолеты, бомбили редко. 

В Ельне весной у нас подошла вода в землянку. Потом мы, где вот поменьше было, разместились, а потом землянку затопило. Но больше нигде мы в землянках не жили, Польша вот уже была не так разбита. 

У меня было желание съездить в Польшу, а сейчас я удивляюсь, посмотрите, какие они агрессоры, поляки, а тогда относились хорошо. Вот бывала передислокация, переедем вечером, на ночь остановимся, и они пускали переночевать, но тоже не все. А некоторые даже, спросишь, где туалет: «Нихт, нема. Высшк гермнск». А некоторые хорошо принимали. В Хороще то у бабушки жили, мне даже соседка говорила: «Вот иди, у них нет детей, ты у них вместо дочери будешь.» А хозяин то говорил: «Я Россию знаю, даже в Сибири был». Ну он и русский хорошо знал. 

- А кто-то из раненых запомнился вам?
Были тяжелые, некоторых отправляли в тыл. Ой… — вздыхает она, отворачиваясь и вытирая глаза. — Конечно, запомнились более тяжелые. Солдаты, конечно, относились хорошо, нормально. Некоторые, кто на Урале стояли, после войны к себе звали…
Мы «летучка» называли этот поезд с ранеными. Приходил, разгружали, иногда даже на лошадях привозили раненых. Вот раз я на машине ехала, парень Миша, забыла уже фамилию, он был ранен в стопу. Это очень сложный сустав, и очень такие сильные боли. Сколько было с такими ранениями, они прям мучились. Вот он, едем, всю дорогу ругается. Я уж не села в машину, стою, а он ругается, кричит, я говорю: «Потерпи, я с тобой и так еду, как с покойником, тихонечко, скоро, говорю, приедем». Лежал у нас, вылечился, киномехаником в госпитале работал. Ну так что были тяжелые.

- А солдаты рассказывали что-нибудь?
Рассказывали, когда там Власов этот армию взял, рассказывали, конечно. 

Вот видите, какой я неинтересный собеседник, — засмущалась она, ощущая, что много времени уходит на то, чтобы вспомнить хронологию. 

- У меня был случай. Я дежурила, моя смена была, и капитан у нас был: «Вот, проводи до запасного полка, кто выписался!» Человек пять их было, я никогда не противоречила, пошла. Из Ельни выхожу, а куда идти, где запасной — не знаю. Вот идет мужчина, я спрашиваю, как до деревни дойти, он говорит, вот сейчас выйдете и направо. Ну вот мы из Ельни вышли, направо, идем-идем, никаких огней, ничего. Пришли не в ту деревню. Некоторые уже были слабы после ранения, возмущаются, что вот мы больше не пойдем, устали. А прошли то там совсем ничего, хорошо парень был молодой, поддерживал меня. Ну что я раз виновата, разместиться попросились, нас пустили в разные дома, ночевали. А утром они встали, им надо было кашку сварить, у них же был сухой паек, я молчу, потому что виновата — не туда привела. Вот покушали, пошли. А оказывается почти до самой Ельни дошли, и нужно было влево повернуть, пройти, а потом уже вправо, пришли мы в запасной полк, мне говорят: «Это вас разыскивают?» Я говорю, что меня разыскивать, знают куда я ушла. 

Этих сдала солдат. Пошла в Ельню, иду, захожу и подружка идет, увидела меня, заплакала. Я говорю: «Ты чего плачешь? — Да ты знаешь, весь госпиталь на рогах. Потерялась. — Линейка была, врачебная. Мы только о тебе и говорили.» Черноверов, у нас был, говорит капитану: «Вот ты вооруженный, вы что девчонку туда отправили? Да ее убили, в снег зарыли, вот и ищите!» Уже и в милицию заявили, иди в милицию, скажи, что нашлась. Я говорю, не пойду, нашлась и нашлась. Такой был случай. 

Я всегда все поручения выполняла, не отказывалась никогда, даже тут вот могла отговориться как-то, но пошла. А время-то уже было, пошла, темно было, где-то часов может семь, ну а зимой в это время же темно. 
— Не страшно было?
— Нет, что-то не страшно было, надо — значит надо! 
— Без оружия, без всего?
— Конечно. И они никто не вооружен. Я говорю, хорошо был парень молодой, он меня как-то поддерживал. Не страшно, потому что, знаете, среди мужчин, среди раненых, я никого не обижала, и меня никто не обижал. 

Был случай, даже фамилию помню, Анисимов, у него было ранение в бедро, он лежал в гипсе. И вот, знаете, он не ел. И в конце концов он умер. Врачи даже попросят кого-нибудь, чтобы ему из ягод морс сделали, вот уперся и не ел. Но он был верующий, у него в вещах молитвы нашли. В конце концов он мог бы поправиться. 
Лежачих было много. Молодые тогда были, как-то не уставали. Надо было, сами знаете, какое было положение. В Торне у нас госпиталь был, женское отделение. Даже говорить не буду… Были раненые, были беременные, были венерические больные. 

К разговору подключилась дочь Зои Андреевны:
— Я могу напомнить вот что, во-первых, она, работая медсестрой, была еще в госпитале сестрой-хозяйкой. Начальнику большому показалось, что она хозяйственная, ей ведь 18. Еще вела то хозяйство. Во-вторых, забывает сказать, что по ночам, ну все же дежурили врачи, сестры, делала козью ножку, у раненых то боли, и ходила, в печке, говорит, найдет уголек, и прикуривать давала, боли то сильные. 

Зоя Андреевна подхватила разговор.
— Табак дадут, а спичек не дадут. И вот они не спят от боли, я пойду на кухню, печки были в палатах, рою-рою, уголек где-нибудь найду, прикурю, пойду по палатам, кто не спит, башка кружится, я никогда не курила. А с хозяйством, знаете, когда ели, то стояли в сарае, там же люди тоже всякие были, продавали. И у сестер хозяек у некоторых насчитали по 40 тыс, потому что каждая вещь она в 12.5 кратном размере, сумма большая. Ну и мне заведующая говорит, принимай белье. Я говорю, не буду. А она такая в годах была, дисциплинированная, все у нее по порядочку. Я говорю, не буду принимать, на работу я приду, а она мне, нет, у меня есть приказ тебя отчислить. Вот так вот дня три я болталась. Потом меня начальник госпиталя вызывает, я говорю, не буду, у меня есть специальность. «Ну что специальность, перевязки, порошки, микстуры, всегда сможешь. — А почему я, есть постарше меня — У тебя хозяйский глаз.» За этот хозяйский глаз я страдала не один раз, ну что сопротивлялась-сопротивлялась. А кладовщик: «Или делите склад на две половины или дайте мне Зою, она если что-нибудь лишнее даст, вернет, а другие обманывают.» А мне говорят, тебе Данила Иванович доверяет, иди. Ну что сопротивлялась-сопротивлялась, пошла. Работала с ним. А потом меня отделили. 

Вы знаете, подружек никого нет, госпитальных нет, с кем училась нет, и даже деревенских, с кем росла, никого нет, у меня лучше всех жизнь была, я живу. 

- Всю войну она прошла около раненных, ну и взрывы были. Госпиталь — это смерти, кто-то выживал, кто-то инвалидность получал, — добавляет дочь Зои Андреевны.
— Были у нас, помню, но это не наше отделение. Ног не было и не было рук, но все равно, знаете, они – борцы. Ползали на этих на культяпках. У нас лежал, даже помню, Иван, у него руки не было и ноги не было, но тоже он с костылем ходил. Потом еще жениться на мне хотел: «Дай мне данные паспорта. – Зачем? — Я дяде в Ленинград написал, нам дядя пропуск вышлет. — Ты что, я никуда не пойду, и никуда я не поеду.» — смеется Зоя Андреевна. — Всяко было, молодые были, дак и женихов было много.

- Часто предложения вам делали?
— Делали.
— Она симпатичная была, молодая, так даже военные фотографии есть. 

- Как вы встретили День Победы?
— В Польше были. 
Вы знаете, сводки были у нас такие коротенькие, а у поляков уже писали, война кончилась. Мы молодые, спали, ничего не слышали. А у нас врач-невропатолог была такая трусиха. Всю ночь перестрелка. Стреляют от радости, а она в комендатуру позвонила, что случилось, что война началась? «Нет, война закончилась!» Нас в 8 утра уже всех собрали, день был солнечный. Это надо было видеть! Толпа не плакала, а рыдала, вот это уже никогда не забуду! – не смущаясь слез, с таким красивым блеском в глазах и с дрожью в голосе рассказывала она. — Потому что вот из Смоленской области были, в Ельне стояли, недалеко, отпускали кого на день, кого на два, никого не нашли, ни родственников, у некоторых и дома были разбиты. Конечно, они очень плакали, да все плакали. Мы от радости плакали, что сейчас поедем домой. 

- Тяжко было, — кусает губы. — Нас начальники не обмундировали, уже обеднели, и мы кто как. А госпиталь то, в начале войны, когда формировался, в это время к нам уже зимой приехал госпиталь из Рославля. Они были все обмундированы. У нас в Ирбите было три госпиталя, и первый госпиталь, который раньше нас формировался, их обмундировали, а потом забрали обмундирование. А нас уже не одевали. Зато, когда поехали домой, все с иголочки новенькое нам дали, одели нас. 

Я демобилизовалась только в ноябре 1945, пока госпиталь расформировался, больных надо было куда-то устроить, барахло все собрать. Месяц в дороге были! В Польше были в этих в телячьих вагонах. Нас было трое женщин, а остальные мужчины, представляете?! Вот везут-везут, где-нибудь отключит нас, и стоим, мужчины пойдут, возмущаются, все-таки зима. И вот как-то раз с подружкой вышли, а поезд тронулся, а мы между вагонами стояли, зима, промерзли до мозга костей, долго остановки не было. Я приехала домой только в день рождения, 18 декабря. Мне было тогда 20 лет. 4 года стажа было. 

- Какая самая памятная награда для вас?
— «За боевые заслуги», – выпалила она. — У нас не больно то было наград. Был значок «Отличник санитарной службы», эта медаль, потом юбилейные, потом еще медаль «За трудовую доблесть». Грамоты, благодарности, их полно. 

- Как сложилась у вас жизнь после войны?
— Можно было остаться в какой-то части, у меня был порыв такой, но подружка сказала, если останешься, я к твоей матери поеду, скажу, что тебя отпустили, а ты не поехала. Вот вместе и поехали обратно. А так, конечно, остаться можно было, потому что я знала, какая беднота в деревне. 

Потом тоже работала: и заведующей яслями, работала в райздраве инспектором. Все в медицине. В военкомате лет пять вела комиссию. А еще комиссию ВТЭК. Потом из Режа переехала. Комнату дали. Потом уже вот сюда перебрались, а тут уже дом, и все время старшей работала, все время ответственность, в роддоме работала. Потом перешла в тубдиспансер, сейчас это туберкулезный институт. Потом меня муж уговорил, я уволилась. Иду, купила яблоки и морковку, встретила с кафедры знакомых. Позвали к себе работать. Ну и вот и перешла я на кафедру, у меня даже разрыва не получилось, 26 дней я не работала. На кафедре работала какое-то время. Соседка работала в тубдиспансере, говорит, пойдем к нам, ну вот я пошла к ним. И из оттуда я на пенсию ушла. 

Казалось, что на этом разговор был закончен. Зое Андреевне тяжело, конечно, было все это вспоминать. Но отрывки событий и больные сами приходили в ее голову.

- В госпитале первый больной у меня умер, — рассказывала она, — ему было 35 лет, и он умер не от ранения, у него был перитонит после операции, он тяжелый был, а тяжелых у нас в отдельную палату всегда помещали. У него пятеро детей было. И вот он мне говорит: «Дайте мне попить, я выпью и почувствую силу.» Я дала ему попить, и он тут же при мне и умер. 

Вот это был первый случай. А потом уж сколько было… 
Вот так вот я медсестра была плохая, потому что, видите, с больными меньше пришлось быть, чем хозяйственные там всякие дела, — сожалела она.

- Вот, ничего я вам интересного не рассказала. 
Она скромничала, конечно же… Слушать ее было очень интересно. Ее красота и обаяние не могли не пленить. Можно было просто сидеть и любоваться. Дома было так уютно, тепло и хорошо, что даже не хотелось уходить. Семья Зои Андреевны долго нас не отпускала, угощая чаем и рассказывая о маме и о своих увлечениях фотографией.

Вернуться к разделу