Данилова Мария Григорьевна

Данилова Мария Григорьевна

Я сама из Ярославля, работала на шинном заводе, собирали противогазы. 

Когда война началась, собрали всех на митинге: мы все вышли, стояли и плакали. 

Ну, война есть война, Ярославль — это же недалеко от Москвы. На другой день мы пошли в военкомат, нас пять человек. Уж больно храбрые взялись, мы пришли, спросили, чем можем помочь армии. Идите в Хим, там учитесь на связистов, радистов, ну какие предложат вам специальности. Это был 1941 год. 

Нас посылали копать противотанковые рвы под Москвой, потом на заводе работала, собирали противогазы. Потом 8 апреля 1942 года прихожу домой, мне говорят, тебе повестка, явиться в военкомат. Ну я обрадовалась сдуру, — смеется Мария Григорьевна. — Пришла на работу и говорю, я ухожу в армию. Начальник цеха говорит, у нас бронь на наш цех, мы тебя не отпустим, а нас пять человек из цеха и всем пришли повестки. Не знаю, получала я расчет или нет, но мы 10-го апреля пришли в военкомат, нас перевели через Волгу в воинскую часть, завтрак там был, а потом комиссия и вся эта процедура была, распределили. Кого в зенитчики, кого на прожекторные установки, кого куда, смотря, наверное, по образованию. У меня образования было 4 класса в то время. Это здесь я уже закончила 8 классов. 

Распределили, отправили учиться на шофера. Шесть месяцев учебы, а потом послали работать. Правда, я права не получала, нам вообще права не выдавали, целая рота была там, права не выдавали, дали только стажерки. Машину я не водила, но нас учили вождению, имела право водить, только прав не было. 

Простояли мы до конца 1944 года, потом нас посадили в вагоны с материальной частью и повезли ближе к границе, как ее освободили. Ехали мы больше ночью, стояли на посту, охраняли свою часть. Мы проехали Смоленск, Минск, приехали в Брестскую крепость, стояли там. Загнали нас в тупик, выходить не давали, сколько там стояли, даже не помню. Мы видели эту крепость Брестскую, но нас не пускали никуда. Потом оттуда нас повезли в Польшу, не помню на чем мы ехали: или на машинах, или в вагонах. Привезли нас в Польшу в Лодзь, мы стояли там. Самолеты уже не летали. Постояли там какое-то время, потом отправили в Варшаву, в Варшаве постояли. Потом нас переправили через Одр, на передовую, и мы светили по немцам. 
С 14-го на 15-е нас привезли, привели, мы через понтонный мост бежали, нас оберегали. Когда мы туда переправились, по ту сторону стояли танкисты, артиллеристы, все стояли, а нас без очереди по пять человек через мост, чтобы мы бегом пробежали, боялись, чтобы не разбомбили. Нас берегли, нас было два батальона 240 человек. 
Потом нас привели на передовую, но не на самую передовую, там минометчики стояли, блиндаж у них был выкопан. В этом блиндаже мы пролежали с 14 по 15. А 15-го нам уже привезли машину, прожектор поставили. Надо было ее убрать, машину эту, ночью копали для машины блиндаж. Ну а 16-го числа нам всем вручили приказ Сталина, святить по пехоте, там как раз были Зееловские высоты, и там стояла оборона немцев. И вот по этой обороне мы святили с трех часов пока не рассветало, а потом смотрим, ведут пленных оттуда. Вот и вся моя биография. Демобилизовали 27-го июля. Никакого геройства не было. 

- А страшно вам было?
— Страшно было, когда мы лежали в блиндаже, стреляли так, что земля тряслась. Там не сядешь, а вот бочком пролезешь. Там минометчики стояли, а у минометчиков расчет маленький, нас пять человек девчонок, прижались к друг другу и лежали там. А старшина где-то там был, старенький уже был, около 50 лет. У нас все начальники были уже пожилые, такие добрые дяди, они нас берегли, как не знаю чего. Потом развернули нашу точку недалеко от Берлинского шоссе, потом отправили на берег какой-то речки, уже не помню. Мы копали землянку для себя, нас, наверное, хотели там оставить. Потом все-таки решили нас демобилизовать всех. Перевезли нас в немецкий город какой-то, в дом высокий, жили там. В Варшаве тоже ночевали, долго не держали там. Уже запуталась, чего рассказала, — переживала Мария Григорьевна, смущаясь своего желания рассказать много, но много это состояло из отрывков, часть которых уже начала стираться из ее памяти.

- А подстреливали самолеты?
— Прожектор, когда светит, находит самолет по звуку, а звук какой был, уши у девчонок были, найдут его и ведут. Над нами, правда, не сбивали самолеты, но Ярославль бомбили до 1942 года. Я, когда на заводе работала, как раз бомбили. Наша точка стояла у моста в Ярославле, мост, который соединял Сибирь с центром России, и немцы летали и хотели его разбомбить, но никак не могли попасть. Сколько ни летали, сколько не бросали бомбы, не могли попасть. Ярославль, правда, не здорово бомбили, но вот округ у моста был разрушен. Когда я работала на заводе, у нас бомба прошла потолок, крышу, первый этаж и так в земле и осталась, не взорвалась. У нас пять столов стояло, противогазы собирали, именно посередине она туда упала, если б взорвалась, так все бы, я не была бы тут. Ну страшно было, когда бомбили, и на передовой, когда лежали, когда там земля тряслась. Когда летают туда-сюда, катюши стреляют, все виды вооружения, страшно. А когда светить стали, там уже не страшно было. Правда, две девчонки у нас погибли там, хоронили прямо там, в Германии. У меня ранение вот сюда, — потирает лоб Мария Григорьевна, — осколком попало, до сих пор шов есть. 

- Когда вас ранило? 
— Когда мы светили, немцы не успели опомниться. Кино даже показывали, как прожектора светили. Немцы первое время не могли понять, что за вооружение такое придумали русские, а очнулись, стали тоже отвечать. Наши быстро, где-то за сутки прошли 30 километров, передовая была 60 километров от Берлина, Зееловские высоты. И вот когда наши пошли вперед, мы сходили по этим Зееловским, воевали, где стояли танки, тут танк немецкий и танк русский стоят, друг друга били, фаустпатроны там были. Мы, конечно, видели все. 
Отправили в Германию, фотографировали всех. Собрали нас всех 30-го апреля, мы уже знали, что война закончилась, мы были уже спокойны. А потом где-то 8-го числа слышим ночью, мы уже не ходили никуда, только один часовой стоял на посту. И слышим, стрельба поднялась, мы опять заплакали, думаем, опять начинается война, а это объявили о капитуляции. Мы все выбежали на улицу, винтовки в руки, у меня винтовка была, вверх тоже стреляли.

- Сколько было женщин?
— В расчете было пять человек, пять девушек, все молодые, 21 год был, мужчин немного. 240 прожекторов светило и все в одну точку, друг от друга на одном расстоянии стояли. 
Ходили, к параду готовились 24-го в Германии. Мужчин то всех уже отправили, которых надо было, а нас в последнюю очередь, не знаю почему нас задержали, командир взвода ничего не говорил, сказал ждите, все равно домой отпустят. Нам домой хотелось. 

- Какая для вас самая памятная награда?
— «За боевые заслуги», как только закончилось все и нам прямо на месте, в Германии их вручили. Собрали всех вместе, сделали танцплощадку и всех награждали, выдали «За боевые заслуги». Самое интересное, командир взвода приходит и говорит, девчонки, какие вам медали дать? «За боевые заслуги» хотите или «За отвагу»? Мы говорим, ну «За отвагу» слишком громко звучит, давайте «За боевые заслуги». Это нас, действительно, спросил командир взвода, и всех наградили мужчин и женщин. У меня 21 медаль, орден Отечественной войны нам здесь уже давали, за 50 лет после Победы. 
Каждому, как только в наступление пошли, приказ от Сталина, каждому по благодарности принесли. 

- Как сложилась у вас жизнь после войны?
— Приехала домой, мама у меня была. Она как раз зрение теряла. В 1945 году надо было ехать в Ярославль, я не поехала, поехала домой. Мама ослепла, в 1946 ко мне приехала сестра, она здесь в Свердловске жила. Тут муж ее, он инженер, в 29 году, когда Уралмаш строился, заканчивал московский какой-то институт, и его сюда отправили. В 29 году приехала сестра. Мама заболела, она приехала и увезла ее сюда, потом я приехала в 1946 году. Поступила на завод, правда поступала, а у меня с сердцем плохо было, и вот до сих пор я еще живу. Правда говорится в пословице, что кому не умереть рано, так не умрешь. На заводе здесь работала токарем. Как приехала сюда где-то в 1946-1947, пошла в школу в седьмой класс, восемь классов закончила, пошла в техникум, поступила, хотела учиться. А потом подумала. У сестры я не жила, жила я в общежитии, девчонки, которые закончили техникум этот, работали чертежниками в бюро и 78 рублей зарабатывали. Думаю, чего я там буду работать, токарем больше зарабатываю, вот так и проработала 38 лет токарем. 
Геройства не было, в атаку не ходила. 

Были моменты, когда учились, привозили целые вагоны мертвецов из Ленинграда, нас высылали разгружать. Это когда уже отогнали немцев от Ленинграда. А так, ничего такого, служили, вставали рано, обувались, у нас были ботинки американские на деревянной подошве. Утром поднимут нас, поведут в столовую, 60 человек, такой шум по всей части утром рано. Интересно, конечно, все это было нам по молодости, сдуру-то. Конечно, если бы я попала в другое место, было бы тяжелее.

- Что больше всего запомнилось во время службы?
— Я не помню, как нас кормили, до границы ехали поездом, не помню, как мы питались там. Когда на точках были, мы сами готовили, и когда стояли около Берлинского шоссе, тоже сами готовили. 
Еще утром просыпаемся, слышим какой-то топот по Берлинскому шоссе идет. Еще интересно что, сколько бомбили, а шоссе ни одна бомба не повредила, там ни одной выбоины не было. Мы с подружкой хотели взять по велосипеду и поехать в Берлин, как до первого поста доедем, нас возвращают обратно. Хотелось посмотреть на Берлин. Ну и вот гнали пленных, с утра до вечера шли пленные, а шум такой стоял. И что интересно, немцы идут в форме, а наши власовцы идут в белых рубашках. А мы еще спрашиваем у старшины почему в белых то рубашках? А он говорит — это наши власовцы.

Вернуться к разделу