Агафонов Анатолий Никонорович

Агафонов Анатолий Никонорович

Тогда ты красивый был, кучерявый – смеется жена Анатолия Никоноровича Антонина Александровна, помогая ему привести себя в порядок и гладя по когда-то кудрявой голове.

- На начало войны мне было всего 16. В шахматы играл с пацанами, прибежали и сказали: «Война! Война!». А мы все тогда чапаевцами были, в войну играли. Ну война, хорошо, нам то чего, чапаевцам. В общем война для меня началась не страшно. Страх пришел, когда сам туда уходил. Тогда было мне 16 лет и пять месяцев. Это был 1942 год, город Грозный. Туда немец подошел уже на 50 км, его никак нельзя было отдавать немцам, там горюче-смазочные материалы были. Собрали нас всю пацанву, целый полк грозненский, тогда уже некого было брать. И вот мы оборону держали, пацаны, Грозный защищать надо было. Если б сдали, нам один Баку остался бы, а он далеко, он не справится один. А в 41-ом еще скважины затыкали, тогда не знали еще немец возьмет или нет, скважины запечатывали, портили все, чтобы они не добывали. А в 42-м сам ушел, я уже третий из нашей семьи: старший ушел в 1939, 2 года отслужил и война, остался, среднего взяли в начале 42-го. Вот мы двое вернулись, а старший нет, пропал без вести.

Был я в пехоте, красноармеец, после госпиталя по артиллерии пошел, там уже сержант. Закончил службу старшим сержантом. Был командиром приборного отделения в зенитной артиллерии. Девять храбрых девчат и один командир. В пехоте всегда в напряжении, окоп выроешь и сидишь. Ни спать, ничего нельзя, ни днем, ни ночью, урывками, стоя. Немец вот рядом, надо держать оборону. Не так страшно, как очень трудно было в пехоте. А в артиллерии другое дело. Там если боя нет, самолеты если не летят, ну занимаемся. Мне даже не нравилось, все меня в пехоту тянуло. Я даже к комбату обращался, чтобы меня в стрелковую часть куда-то в пехоту направили. Он мне говорит: «Ты что, дурак что ли? Совсем сдурел, там же долго не живут! – Знаю, был уже там. Не могу я на этих подушках спать, стоя хочу.» Но тот отказался. Я и к командиру полка обращался, в пехоту хотел, тоска заела. Тот: «Был бы я твой отец, как бы дал бы тебе… в пехоту он…» Не вырваться мне было, успокоился. И так до конца войны в артиллерии был.

Самым первым при мысли войне вспоминается случай, когда я первого немца убил, часового. Именно в него стрелял. Попал, он упал в свой окоп прямо. И сразу лицо женское, будто вспышка, ударило в голову, это его мать, наверное, почувствовала. Мелькнуло и все, а потом моя мать затмила это все. В момент, когда она провожала меня, сказала: «Толя, постарайся сберечься, ты последний, третий идешь, хоть один останься.» И это все время у меня в голове вспоминалось. Этот немец мне житья не давал. С этой охоты вернулись, весь день я ни есть не мог, ни спать, ничего не надо. Этот немец ногами вверх стоит. На охоту мы пошли, развлекаться. Комиссар и зам командира роты. Я был первый стрелок в роте. Первый раз взял в руки винтовку, дали три патрона. И три пули рядом в мишень всадил. Другие даже в мишень не попали. Меня в пример ставили даже. И вот меня на охоту взяли. Пулемет и сумку с магазинами, меня как охрану, раз стрелок хороший. Пошли на рассвете, подкрались поближе. Немцы на рассвете выскочили из блиндажа и вокруг бегают, зарядка. А часовой в сторонке стоит, смотрит. Комиссар пулемет взял, поставил, не успели зайти в блиндаж, он дал по ним очередь, а я в часового. И драпать скорее назад. Побежали через кукурузное поле. А осень уже, кукуруза где примялась, где пулями сбита, не спрячешься. Пробежали до половины поля. Как чесанут по нам два пулемета, мы чуть носами до земли не достаем, бежим. А сапер отстал, думали догонит, а он охнул от пули. Вернуться за ним меня не пустили. Старшина принес другой пулемет, все в порядке, человека нет…

Вот этот немец первый мне покоя не давал. Его мать, наверное, почувствовала, что беда случилось. Интересная война… немец-немец… а потом уже, сколько ухлопаешь, уже не мучали.

А сейчас плохо себя чувствую, как вспомню. Людей же убивал. Пускай, они немцы-фашисты, захватчики, но все это из людей сделано все равно. Даже мучительно как-то бывает.
По всем фронтам прошел, до Сталинграда, всегда скромный такой. Брат у него тоже в Сталинграде был, рядом где-то воевали, а не встретились, – вступается жена.
— Средний, Сашка, он в тяжелой артиллерии дальнобойной был, в Сталинграде был. А я тогда в Зенитной на Мамаевом кургане стоял.
В мае 45-го был в Белоруссии, на Днепре тогда стояли. По мосту должен был Первый Украинский фронт снабжаться. Мы его восстанавливали. Немцам это не нравилось, они бомбить постоянно летали. Тогда целый полк пострадал, это 64 орудия. Но не пустили немцев в город, а нас штурмовики одолели. Но мост не дали разрушить до конца, восстановили, пошли поезда. 
А потом уже наши войска к Германии подходят, а они все равно самолеты пускают на Москву бомбить, большими группами даже. И вот заградительный огонь был нужен. Никуда не трогают нас: «Берегите Москву!» И они обычно ночью, днем то их не пустят. А ночью огневая стена снарядов. Не пускали их. Охраняли Москву. И в этом же месте у нас война закончилась. Заграницу мы уже не попали. Дома работы хватало. 

Конечно, праздновали 9 мая, когда узнали. Командир взвода организовал гулянку. В село ходили, самогон заказывали. Отметили! Солдаты сами, а младший командный и средний вместе. А потом пошло: орудия консервировать, порядок наводить, складывать. В Белоруссии еще немного послужили.
Легко служили, особенно на Сахалине. Приехали в Комсомольск, там покупатели разбирали по специальностям, кто-куда-кого. Мы попали в автобатальон. Должность у меня была бригадир-инструктор. После войны всю молодежь отправили на Сахалин. Южный Сахалин. Японцы переоделись в гражданское и шут его знает, все одинаковые. Как черти по крышам солдат наших воровали. Там войны то не было, вылавливали и отправляли на Хоккайдо, война на Курилах, в самой Японии была.

После службы пошел в гараж работать, около родителей. Побыл с ними года два, и что за родителей держаться, в город уехал.
— А как вы попали на Урал?
— Чечены надоели. До того вредный народ, хулиганы, воровство, убийства. Здесь у меня сестра была. Она узнала, что нам не хочется там оставаться, нашла тут обмен. Поменяли и приехали в 68-м году. А в 71-ом уехали в Норильск, потому что тут тяжелее было жить, в сравнении с Кавказом, там дешевле, работа была. Вернулись. Теперь это наш дом.
Анатолий Никонорович был очень скромен, он периодически махал руками и говорил: «Ай, да это не награды даже, так… Ну был я там. Все были, ничего сложного», — его жена добавляла: «Он всегда такой скромный», — и принималась рассказывать что-то еще, пока он молчал, опуская в пол глаза. 
Как оказалось, Антонина Александровна тоже пережила свою войну, совсем девочкой.
— Мне 9 лет было, когда война началась. Мама умерла в 36-ом. А бабушка оставила меня у себя, не отдала папе. А папа все время помогал и навещал. В 41-ом его забрали на фронт, в 42-ом он погиб. Выросла с бабушкой. Училась хорошо, хотелось 9 классов закончить и в институт. Но поскольку бабушка старенькая, пришлось идти в техникум. Очень не хотела, а жизнь заставила. Закончила механика по ремонту оборудования химпредприятий. Получила направление в Грозный из Рязанской деревни. Работала мастером в механическом цехе, а он токарь, вот так и познакомились. Это был 53 год. В 54-ом мы уже поженились, в 55-ом у нас родился первенец. Там строился химкомбинат, и я там отработала 15 лет. А он там жил, служил, вернулся, работал.

В войну работали все в колхозе. Начинался учебный год с октября, после уборки урожая. Все всё время работали. Немножко нас бомбили, когда немец хотел через Рязань к Москве подойти, но не пустили. Мужчин не было, работали много все. Комбайнов не было, серпами жали рожь, хлебом снабжать надо было армию и народ. Жили, как все. 
До сих пор живем! 
Живем потому что жернова крутили, – смеется Анатолий Никонорович, — всем тяжело было. — А нам казалось, что ему, лично ему, не хватило этих трудностей, будто он рвался все время в самое-самое пекло и сожалел, что спокойно отслужил и вернулся.

Вернуться к разделу